Цитадель
Шрифт:
Верн не сдержал улыбки:
– Ладно, разберёмся.
– Мы поедем, – смущаясь, попрощался Кали и начал собираться. – Сар уже должен быть дома.
– Теллим вернётся через три часа, – зачем-то сказал Верн и устроился в подушках поудобнее, со вздохом облегчения закрывая веки.
Мысли о муже ровной и мощной волной выместили из головы размышления о Домах: семью Верн воспринимал неделимым целым – и эта цельность придавала ему сил.
Рождение Оделла стало новой вехой в развитии их с Теллимом отношений, наполнило смыслом и гармонией дом и окончательно залатало брешь в сердце Верна, оставшуюся после
Верн был этому безмерно рад и украдкой любовался Теллимом, словно увидел его другими глазами: на смену несуразности пришла зрелая красота. Она не зависела от правильности черт или телосложения – всё шло изнутри. И Верн готов был поспорить, что изменения заметны не ему одному.
Ещё он искренне гордился успехами Теллима на научном поприще, уважением коллег в госпитале и в то же время понимал, что, несмотря на всё это, для мужа семья остаётся на первом месте. Теллим не давал поводов усомниться.
Правда, в последний месяц благостное настроение Верна омрачали едва ощутимые недомолвки: Теллим беспокоился о чём-то, но не посвящал в свою тайну. Отложенный комм с выключенным режимом проекции, тревожный взгляд мужа, сообщения среди ночи – игнорировать и дальше изображать идиллию оказалось сложно. Хотя охлаждения не было, Верн не чувствовал, что Теллим смотрит на него как-то иначе. В чём же дело?
Можно предположить многое, Верн не раз себя стопорил, чтобы не дать задание Сарейсу выяснить причину волнения мужа. Ещё хуже – придумать её самому и своим недоверием разрушить то, чего они достигали столько циклов. Сдерживаться было непросто, но сейчас Верн наконец решился: воспользовавшись свободным вечером, спросит Теллима обо всём. Как есть – у них не должно быть друг от друга секретов.
– Привет. – На лоб осторожно легли тёплые ладони, пальцы помассировали виски. Словно Теллим не знал, заснул ли Верн или просто погружён в свои мысли.
– Ты сегодня раньше, – не открывая глаз, улыбнулся Верн.
– Получилось освободиться. – Теллим наклонился и поцеловал его в губы. – Оди спит?
– Да. – Верн обнял его за шею и притянул для ещё одного поцелуя.
Нежность была неотъемлемой частью их брака, хотелось погрузиться в неё и раствориться без остатка, забыв обо всём, но Верн остановился, усадил Теллима рядом с собой, взял его руки в свои и, глядя в глаза, произнёс:
– Тел, скажи мне, что происходит. Не заставляй выяснять самому.
***
До недавнего времени Теллим считал себя, пожалуй, самым счастливым гражданином Империи: брак с любимым мужем, чудесный ребёнок, учёная степень, значимые публикации, признание старших товарищей и студентов в академии и успешная работа в госпитале. В этот насыщенный круг удалось вписать даже дружбу – как-то совершенно незаметно сблизился с преподавателем по имени Грид. С ним можно было обсудить и общего научного руководителя, и студентов – и даже сплетни из жизни Империи. В госпитале по понятным причинам Теллиму приходилось держать язык за зубами, а Грид правды о его муже не знал,
Вот уже второй цикл Теллим преподавал в академии, по первости было страшно выступать перед аудиторией, но он пересилил свой страх довольно быстро – слишком был увлечён темой исследований и хотел донести её суть студентам, чтобы размениваться на бесполезные эмоции. Как ни странно, студенты Теллима не просто уважали – относились с симпатией. А вот попытки флирта его откровенно удивляли: не думал, что будет привлекательным для молодых жителей столицы. Это могло потешить самолюбие, но натуре Теллима такие чувства были чужды.
Возможно, в самом начале общения и Грид проявлял интерес, отличный от дружеского, Теллим не пытался разобрать, но чётко обозначил границу: женат и обожает мужа, есть ребёнок; эта часть жизни незыблема и обсуждению не подлежит. Примеры коллег, заводивших служебные романы – и вправду не отличишь, когда задерживаешься из-за нагрузки, а когда по иной причине, – Теллима никоим образом не вдохновляли. Не осуждал и не вникал. Знал, что не станет изменять, и дело совсем не в том, что он женат на императоре.
Окружение приняло эту позицию, тем более Теллим не без блеска в глазах раз за разом повторял, что его муж безумно красив. И вообще – совершенство. А ещё есть сын, к которому Теллим всегда спешил, отказываясь от работы сверхурочно. Не скрывал, что у мужа от первого брака осталось двое детей – ловил сочувственно-понимающие взгляды и вновь радовался про себя, осознавая, насколько ему повезло.
Рождение Оделла поставило точку во всех сомнениях Теллима – принял свою роль, вжился в неё, наслаждался. Больше не ощущал себя чужим в мире императора и благодарно впитывал его любовь.
Тень на безупречную картину его мира наводил единственный факт: Теллим до сих пор не рассказал о Верне отцу, хотя регулярно высылал деньги, сообщения о своих успехах и приветы от своего мужа, которого называл Нэром. Не мог подобрать правильных слов, не знал, как это отразится и на Верне, и на Свелле, боялся сделать хуже. Конечно, Теллим написал о появлении внука на свет, но даже тут была доля лжи: в послании содержалось только короткое, домашнее имя – Оди.
Воспользовавшись защищённым каналом связи, отправил двухмерную видеозапись себя и сына. Верн тоже поддержал этот спектакль, появившись в кадре на секунду, но больше в отношения Теллима с отцом не вмешивался – не ему решать, когда тот признается и признается ли вообще. Теллим эту позицию понял, но никаких действий не предпринимал, дальше откладывал сложный разговор, пока не почувствовал в письме отца странную интонацию.
Свелл долго не подавал виду, отмахиваясь от сына: всё хорошо, всё нормально, ничего нового, и Теллим потратил немало времени прежде, чем добился правды. Точнее, диагноза.
Заболевание костей не было смертельным, но даже в самой дорогой клинике в той отдалённой части Империи лечение могло оказаться неэффективным. Деньги на операцию у Теллима имелись, но после стольких циклов работы в Императорском госпитале доверять коллегам с периферии было сложно. Не та квалификация, не то оборудование. А может, не та степень ответственности.