Цитадель
Шрифт:
Взоры обратились к графу де Ридфору, истинному, как многие, и не без оснований, считали, хозяину страны. Если он возразит королю, его возражения будут приняты во внимание, если нет, значит они обо всем договорились с Гюи заранее.
Король тоже ждал реакции де Ридфора, и, если бы она была негативной, то он рисковал попасть в сложное положение. Большинство встало бы на сторону тамплиера. Но великий магистр молчал. И король решил, что это его час. Видимо, граф растерялся, не ожидал такой внезапной и решительной вылазки со стороны королевской куклы. Теперь поздно. Он не сможет отобрать у Гюи приватно то, против приобретения чего не возражал публично. О том, что у великого магистра
– Силы Саладина собираются севернее Генисаретского озера. Наш лагерь будет под стенами Тивериады. Барон де Бриссон ведет там соответствующие работы. Нам не следует тянуть с выступлением.
– Рыцари Храма выступят завтра, - сказал де Ридфор.
– Рыцари Госпиталя выступят завтра!
– крикнул великий провизор.
– Мои люди уже в пути, - заявил Конрад Монферратский. Приблизительно в том же духе высказались и остальные. Воодушевление не спадало, звучали девизы и угрозы в адрес сарацин. Патриарх прочел соответствующую молитву.
Вслед за этим толпа воинов двинулась в обеденную залу, у входа в нее де Ридфор, важно шествовавший в сопровождении магистров Калатравы и Компостеллы и нескольких баронов, столкнулся с братом Гийомом. Он со смиренным видом стоял у стены, кивая в ответ на приветствия, и охотно крестил тех, кто подходил за благословением.
– Брат Гийом?!
– Я, мессир. Бесконечно рад видеть вас.
– Если у вас так остра потребность в нашем обществе вы легко можете ее удовлетворить.
– Каким образом, мессир?
– Угодно вам сопровождать меня в лагерь под Тивериадой?
– Неужели ордену потребовались мои воинские способности.
Де Ридфор медленно подкрутил ус глядя в голубые глаза монаха.
– Я понимаю, что ставить вас в строй, это все равно, что мостить улицы золотыми слитками. Вы мне потребны в качестве советчика, ибо, в этом отношении, мало кто может с вами сравниться.
– Разумеется, мессир, я буду вас сопровождать.
Проходивший мимо, об руку с великим провизором, де Сантор, конечно обратил внимание на эту мирно беседующую пару, и в его сердце профессионального интригана сразу же зажглось подозрение. Он как и все искал причину необъяснимой неудачи с пленением Саладина. Может быть причина в том, что де Ридфор и брат Гийом еще неделю назад враждовавшие друг с другом, как догадывался де Сантор, теперь мирно беседуют. Монах выражает всем своим видом полную покорность великому магистру. Законно спросить - была ли вражда? Не наоборот ли все, не стал ли он, де Сантор жертвою хитроумнейшей мистификации. Ведь орден рыцарей Храма Соломонова славился умением обманывать. Довериться им - не было ли это величайшей ошибкой? Эта мысль и подобные ей не оставляли де Сантора во время пиршества устроенного, надо сказать, с пышностью сказочной, почти уже в этом дворце забытой. Воинственные песни и кличи вовсю гремели за столом. Исконная болезнь Иерусалимского королевства - взаимное недоверие и подозрительность, была в этот вечер преодолена.
Город тоже гудел, и тоже, как ни странно, был переполнен оптимистическими ожиданиями. Опасливая тишина стояла только в мусульманских кварталах. Многие купцы и ремесленники через подставных лиц торопливо распродавали имущество и подумывали о бегстве. Не все из них сочувствовали Саладину, многие из них хорошо устроились в этой жизни и нашли общий язык с латинскими властями. Но они знали - слава Саладина велика, рано или поздно он добьется каких-то успехов, и тогда гнев местных назореев обратится против них, иерусалимских мусульман.
Чувствовалось опасливое волнение и в кварталах иудеев. Союзниками Саладина счесть
Но радостные чувства все же преобладали. Еще вчера, казалось, ко всему равнодушные люди, начинали собираться в группы на площадях и скандировать всяческую чепуху воинственного характера.
Иерусалим издревле был городом охотно отвечающим всякому сильному чувству или идее, и вот, когда воскликнули "Гроб Господень! " шестьдесят баронов за каменной оградой королевского дворца, уже через несколько часов весь город неистовствовал: "Война! Война! Война! "
Если дворец короля был самым оживленным местом в стране, то замок маркиза Монферратского стал местом самым тихим и грустным. Принцесса Изабелла жила в нем безвыездно и очень скромно. Маркиз ни в коем случае не ограничивал ее в средствах, и даже жалел о том, что у нее не было капризов, особенно дорогостоящих. Желание тратить деньги один из призраков выздоровления женщины. Изабелла сама приняла этот тихий размеренный образ жизни. Вернее, он даже сам установился вокруг нее. Уходил он корнями в первые дни ее болезни, когда она, привезенная заботливым женихом от трупа своего возлюбленного, молча лежала, уставившись в потолок.
Слуги научились ходить и разговаривать бесшумно, и продолжали вести себя так и дальше, когда надобность в таком поведении уже отпала.
Конрад, разумеется, обвинял себя в случившемся. Нельзя было идти на поводу у мелкой обиды. Он заподозрил Изабеллу в том, что она рвется за Иордан только затем, чтобы броситься в объятия своего бывшего любовника, будь он умнее, несчастья можно было бы избежать. Что случилось бы взамен? Он не знал и предпочитал не задавать себе этого вопроса.
Чувство вины ставит человека в подчиненное положение. Конрад был заботлив и молчалив. Он не смел даже напомнить Изабелле об их договоренности, какая в самом деле свадьба, когда невеста неделями не встает с постели, занятая думами о возлюбленном, которого зарезала. Понимая что это глупо, Конрад ревновал ее к окровавленному призраку, причем ревновал зверски. Ревность, в принципе, чувство постыдное, как же можно оценивать ревность к уже несуществующему человеку.
Изабелла медленно, но поправлялась. Конрад не стал бы возражать если бы она решила восстановить некий двор по яффскому образцу, но принцесса не испытывала такого желания. Нельзя сказать, что она превратилась в монашенку, это было бы неправдой. Хотя, она стала чаще подавать нищим и бывать в церкви. Арнаута Даниэля она отпустила, дав ему денег. Когда до замка, пережив жуткие испытания, добрался карлик Био, она его обласкала. Трудно было отыскать на свете существо более бесполезное и уязвимое, он хотел утратить привычку к сытой, праздной жизни и не мог и страдал от этого. Никто не хотел платить достаточно много за право таскать его за волосы. Он рыдал, рассказывая как уличные певцы, к которым он пристал в Тире, заставили его изображать бородатого ребенка.
Изабелла разрешила ему поселиться в замке, но не в непосредственной близости от себя.
Но принцессе требовался предмет для приложения своих душевных сил. Ни одна из старых игрушек, как выяснилось, для этого не годилась. К сожалению, хозяин замка, тоже. Принцесса понимала, что рано или поздно ей придется выйти за него замуж, но сама не намеревалась торопить это событие. Своего будущего мужа она уважала, но уважение это было какое-то бесцветное, лишенное живых красок. Поблек королевский пурпур на фоне которого составлялся их союз, и было сомнительно, что когда-нибудь он нальется кровью новых устремлений.