Цитадель
Шрифт:
Рога продолжали трубить.
Собравшиеся вокруг зеваки из числа свободной от дел челяди выражали бурную радость.
Великий магистр остановил своего коня перед иконой, несомой настоятелем, перекрестился на здание церкви. Сделал он это, не откидывая длинного белого покрывала со своего лица.
Стихшие было рога ударили снова. Толпа на площади у ворот волновалась, слышались выкрики, кто-то забился в истерике. Барон Альтамира стоял перед конем магистра неподвижно, как будто чего-то ожидая. Кони магистерской свиты медленно, но нервно переступали на месте. Быстро нарастало непонятное Анаэлю напряжение.
Наконец, свершилось! Великий
Потрясая своим жезлом, барон Альтамира приблизился к нему и смиренно поцеловал стремя, а великий магистр принял из его рук икону и припал к ней со страстью.
Того, как графа Мессинского будут снимать с лошади, как он станет лобызаться с настоятелем, Анаэль не видел. Он спиной вдавился в толпу зевак и поспешил на задний двор монастыря. Туда, где были кухни, господская конюшня, лечебные грязевые купальни. Он успел дознаться, что из стен укрепленного лепрозория есть несколько выходов. В дневное время покинуть монастырь с лицевой, так сказать, стороны совершенно невозможно. Равнина обозревается неусыпными стражниками, а на ней, на много сотен шагов, ни кустика, ни ложбинки. На ночь кельи слуг тщательно запирались добродушным братом Иоанном. Оставалось попробовать покинуть лепрозорий через его тылы. И лучше всего для этого, по разумению Анаэля, подходила тропа водоносов. В монастыре был свой источник, но воды, добываемой из него, постоянно не хватало, и поэтому основная часть воды доставлялась из пресноводного колодца, расположенного в трех сотнях шагов от тыльной стены монастыря.
Воды требовалось много, поэтому доставка ее в резервуары являлась главной здешней повинностью. Происходила эта доставка почти непрерывно, кроме полуденных часов, когда жара становилась непереносимой. Назначение на доставку воды было самым распространенным наказанием. Поэтому, когда Анаэль зашел на конюшню, снял с крюка пару кожаных ведер и направился к хорошо известной каждому водоносу калитке, никто этому не удивился и ничего не спросил. Мало ли, может господин рассердился, келарь застал за каким-нибудь непотребством, вот и велел отрабатывать. Не приговорит же человек сам себя к этому развлечению.
Анаэль таскал исправно воду наверное в течении целого часа. С ним вместе бегало по мокрой тропинке довольно много народу, сегодня воды требовалось особенно много. Приехавшие господа наверняка захотят целебную ванну со здешней жидкой грязью. Говорят, она весьма задерживает развитие болезни. Анаэль не опасался, что господин де Шастеле его внезапно хватится. Шевалье был уже облачен им в парадный наряд и сразу после торжественной встречи великого магистра последует к уже накрытому праздничному столу.
Встанет он из-за него только заполночь и, даже если в силах будет обнаружить, что прислуги рядом нет, то скорее всего решит, что ее заперли на ночь в келье.
В это время года, в Святой земле темнеет довольно поздно. Анаэль изрядно вымотался на добровольной каторге, работать кое как, для виду, было нельзя, он сразу же обратил бы на себя внимание. Заметив, что солнце, наконец, устремилось к горизонту, подернутому жарким маревом и вот-вот коснется его расплывчатой линии, Анаэль осторожно поставил свои ведра, наполненные солоноватой водицей, и посмотрел
Заблудиться было невозможно. В честь приезда великого магистра, лепрозорий светился огнями, прямо на улице горели костры, там жарилось угощение для всех желающих. Жгли на высоких шестах чучела проказы. Звонил непрерывно колокол, пронизывая всю глухую палестинскую ночь своим тоскливым пением.
К утру, Анаэль рассчитывал быть очень далеко от этого веселого места. Он шагал все быстрее и увереннее. Тамплиерская дорога оказалась тяжела, даже слишком тяжела. Перед глазами у него стояло видение лица графа Мессинского, облизанное языком лепры. Каким же тогда должно быть лицо великого магистра ордена тамплиеров? Какая болезнь считается его прерогативой?
Довольно долго, Анаэль углублялся в ночь, размышляя о превратностях своей судьбы. Как все же наивен он был, воображая, что сможет вжиться в тело этого чудища и даже поставить его себе на службу для жестокой мести предателю Синану! Только в темных горячечных снах могла родиться эта нелепая мысль. Уже почти полгода прошло с момента, когда он шагнул вниз с башни замка Алейк, а такое впечатление, что падение продолжается. Яма становится все глубже, и возникает сомнение, а есть ли вообще у нее дно.
Под ногами что-то захлюпало. Это Анаэля не удивило и не испугало. И на территории самого лепрозория, и на равнине вокруг него, встречалось немало небольших, затхлых, солоноватых луж. Места, в общем-то, гиблые. Не переставая думать о своем, он начал обходить встретившееся на дороге водное препятствие. Лужа оказалась несколько больше, чем он ожидал: и через двести, и через триста шагов она все не кончалась. Тогда Анаэль решил перейти ее вброд. Лужа была мелкой, беглец, уверенно ступая по скользкому дну, двинулся через нее. Лужа и поперек себя не кончалась. Когда вода дошла до пояса, Анаэль остановился, почувствовав первый укол тревоги. Пришлось идти обратно. После этого последовало еще более продолжительное путешествие по берегу. Правая нога все время оступалась в теплую, тяжелую воду. Анаэль решил попробовать еще раз поискать брод.
Только к утру, наглотавшись соленой гадости, сбив в кровь ноги и совершенно отчаявшись, он понял в чем дело. Оказывается, лепрозорий ордена Святого Лазаря стоит на полуострове, выдававшемся в Мертвое море. А голая равнина, которую он не раз наблюдал со стены, это всего лишь водная гладь. Вот почему, так небрежно охраняли стражники выходы со стороны кухни и конюшни.
Когда его нашли, он лежал на груде холодной щебенки, раскинув руки, и что-то бормотал. Стражники, медлительные сицилийские крестьяне, не знали языка, на котором он говорил. Они подняли беглеца, он не сопротивлялся, и даже не стали его бить. Если бы они способны были испытывать жалость, им было бы жаль его. Столь нелепой была попытка побега, предпринятая им, и столь суровой была мера наказания за эту попытку. Они ему - стражники Анаэлю - казались какими-то тенями, может быть извергшимися из мест значительно худших, чем этот отвратительный мир. Изъеденные солью глаза, слезились. Что ж, расплывчато думал пойманный, пусть.