Цитадель

Стампас Октавиан

В Иерусалиме донаты и облаты тамплиеров селились обычно у Давидовой башни, туда и направил шевалье де Труа в поисках квартиры. Найти ее оказалось делом непростым. Прошел уже по городу слух о сборе великого капитула; а это значит, что со всего христианского света съедутся богатейшие провинциальные магистры со своими громадными свитами. Всем им понадобиться жилье. Ни у иудеев, ни у мусульман тем более, они квартировать не станут. Будут сторониться и подворья иоаннитских приспешников. Результатом будет то, что цены в районе башни Давида вырастут неимоверно.

В

двух домах, куда рыцарь с мозаичным лицом заходил наудачу, ему, объяснив в самых, правда, вежливых выражениях, положение дел, отказали. Третий по счету дом был занят каким-то богатым английским рыцарем, хозяин дома был бы рад избавиться от буйного постояльца, но боялся даже заикнуться ему об этом.

Но все-таки шевалье де Труа нашел то, что ему было нужно. Хозяин-бондарь, похожий на поросшую волосами бочку, по выговору нормандец, внимательно посмотрел на рыцаря, выразившего желание стать у него на постой. Долго что-то взвешивал, потом прищурив один глаз, назвал цену. Щурился он не зря, ибо понимал, что за ту сумму, что посмел назвать, вполне мог бы получить древком копья в лоб.

–  Четверть цехина в неделю?
– удивленно спросил шевалье, - мне говорили, что достаточно и трех дойтов.

–  Что же те, кто вам это говорил не поселили вас?
– смелея, сказал хозяин.

Рассудив, что он все равно здесь надолго не задержится, де Труа, кивнул.

–  Ладно, я согласен.

Но, как говорят в Нормандии, еда несет в себе аппетит. Бондарь почувствовал, что набрел на золотую жилу и, естественно, захотел выскрести из нее побольше.

–  Но я должен предупредить господина рыцаря, что свободен в моем доме только второй этаж.

Здесь был нюанс. Поселившись на втором этаже рыцарь в общем-то не ущемлял своего достоинства, но совершал небольшое преступление против правил высокой изысканности. Шевалье успокоил себя опять-таки тем, что упорствовать ему в этом преступлении придется не слишком долго, и опять кивнул, давая понять, что и с этим условием согласен.

Носатый бондарь, трясясь от жадности, потребовал деньги вперед.

Рыцарь въехал в ворота и уже стоял у крыльца. Не говоря ни слова, он полез в кошелек и бросил хозяину золотую монету. Тот положил ее на свои зубы и, жадно улыбаясь, прикусил. Шалея от плебейской своей наглости, он что-то пробормотал, не вынимая золота изо рта.

–  Что ты сказал?
– спросил, спешившийся уже шевалье де Труа.

–  Я сказал, что меня зовут Жак Гарпан.

Это он сделал зря. Это было верхом неучтивости: никогда простолюдин не должен называть свое имя дворянину до тех пор, пока тот сам не поинтересуется. Мгновенно в воздухе свистнула плетка и бородатый хозяин рухнул на колени, закрывая лицо руками. Между пальцев побежали торопливые струйки крови. Монета, звякнув, покатилась по каменным плитам крыльца.

–  Ты покажешь мне мои комнаты?
– спокойно и даже вежливо спросил де Труа.

–  О, да, да!
– забормотал бондарь.

Осмотрев то, что ему предлагалось в качестве

жилья, де Труа совсем было собрался уйти - слишком грязно, непрезентабельно, запах какой-то гнили с первого этажа, - но тут в комнату, где он стоял осматриваясь, вбежал парнишка лет шестнадцати. Он был с подносом, на котором стоял кувшин с водою, дабы господин рыцарь мог умыться с дороги. Видимо, поднимаясь по лестнице, хозяин успел подать соответствующий знак. Мальчишка поставил кувшин на стол и всем своим видом показал, что готов услужить новому высокородному жильцу.

–  Как тебя зовут?

–  Гизо.

–  Это твой сын?

–  Да, господин.

–  Что ты умеешь делать?

–  Все, что будет угодно.

–  Почему ты, как твой отец не говоришь мне "господин"?

–  Я просто не знал, что вы уже мой господин.

Бондарь побледнел, он стоял обливаясь холодом, и гадал, кого этот пятнистый дьявол убьет за такую наглость, мальчишку или его самого.

Ничего ужасного не произошло.

Наоборот.

–  У меня в дороге умер оруженосец.

–  Вам нужен оруженосец?
– глаза парня заинтересованно сверкнули. Он был худощавый, гибкий, чумазый. Все про него было ясно сразу - негодяй, проныра, наглец.

–  Нужен.

–  А сколько вы будете платить?

Даже слишком наглый наглец, подумал де Труа и выразительно шевельнул плеткой, которую по-прежнему держал в руке.

–  Он пошутил, господин.

–  Все вы тут очень большие весельчаки, - тихо сказал рыцарь.

–  Я согласен, господин.

–  С чем согласен?

–  Согласен быть вашим оруженосцем, господин.

–  Еще неизвестно, подойдешь ли ты мне.

–  Я подойду, господин.

Так всего лишь за один византийский цехин шевалье де Труа приобрел квартиру, оруженосца и высек наглого бондаря.

Ранним утром, в полном рыцарском облачении, шевалье де Труа подъехал к воротам капеллы Сен-Мари дель-Тамплиери Альман.

Светило яркое солнце, дорога вела сквозь густые заросли акаций, обрызганных утренним дождем. В каждой капле сверкало по маленькому солнцу. Проснувшиеся птицы, сходили с ума от радости при виде красоты божьего мира, и, может быть, еще и оттого, что еще одним воином Христовым становится больше в Святой земле.

Внезапно заросли кончились и открылась высокая стена, сложенная из больших серых камней. В ней имелись большие тисовые ворота, у которых, как всегда, толпились нищие. По роду своей будущей деятельности, он был обязан относиться к сим падшим созданиям, по крайней мере, снисходительно, но за две недели, проведенные в Иерусалиме, успел уже их возненавидеть. Говоря словами Марциала, - есть ли что-нибудь отвратительнее столичного нищего.

Бросив горсть мелочи этим навязчивым тварям, шевалье де Труа спешился, перекрестился на изображение креста животворящего, воздвигнутого над воротами в капеллу, и постучал железным кулаком в деревянные ворота. Из-за них донесся негромкий, но внушительный голос.