Цитадель
Шрифт:
Де Труа быстро отсек большой палец руки одному из своих противников, тот отскочил, зажимая рану и шипя от боли. Легкая сабля в таком сражении была удобнее тяжелого меча.
Но вот уже те пятеро проломили дверь и сейчас они начнут крушить в куски несчастное, беззащитное мясо там внутри. Де Труа бросился под ноги второму противостоящему рубаке, тот рухнул, де Труа не стал его добивать и бросился к бараку. Влетел в вонючую тьму прокаженного убежища сразу вслед за посланцами богоугодного ордена. Их, кажется, было трое. Трое. Но у него было преимущество, он знал внутреннее устройство этого здания, а они нет.
Вой и вонь.
И еще звон металла о камень. Эти трое как будто торили дорогу сквозь заросли, вырубая все подряд. Кто-то извивался в темноте, визжал, ошметки гнилых тряпок, гнилой соломы и гнилой плоти,
Первого из рубак де Труа догнал во втором правом отсеке, он умер к сожалению, не беззвучно, что-то крикнул на незнакомом языке и шевалье лишился преимущества внезапности. Остальные насторожились. Замешательство их было коротким. Они разделили свои обязанности. Один продолжил мясорубочное дело, второй вышел в проход и, что-то истошно вопя, начал размахивать мечом, время от времени, задевая камня перегородок.
Таких схваток де Труа вести не приходилось, даже при исполнении самых тяжелых заданий своего Старца. В таких условиях мало что значило умение владеть, оружием, все решал случай. Но не было времени, чтобы его дождаться. Напарник крикуна добрался уже до середины барака, вой доносящийся оттуда становился все гуще. Но самое страшное, что нельзя было рисковать. Он сам, шевалье де Труа, был сейчас только чуть менее ценен, чем сам король Иерусалимский.
Решение пришло неожиданно. Де Труа присел и кинул кусок только что отрубленной плоти, прицелившись в то место, где должна была находиться голова пришедшего людоеда, швырнул. Попал. Крик на мгновение оборвался. Этого мгновения было достаточно, прежде чем человек Гуле снова поднял меч, шевалье уже убил его. Тот упал на колени, присовокупил свой предсмертный крик к царящему в лепрозории вою.
– Эй ты, - позвал де Труа ничего не видя, - обернись, ты теперь один. Я тебя сейчас убью.
Эти слова произвели неожиданно сильное действие. Оставшиеся в живых прокаженные перестали кричать. Слышно лишь было, как скулят раненые в углах. И еще тяжелое дыхание специалиста по рубке человечины. Шевалье понял, что тот не испугался. Что он надвигается. По звуку шагов и размеру дыхания спаситель прокаженного короля понял, что надвигается на него настоящий гигант. Он начал медленно отступать, чутьем определяя, расстояние между собой и почти невидимым противником. Еще шаг, еще. Оба понимали опасность резких движений и хотели действовать наверняка.
Де Труа оскальзывался на каких-то кусках то ли плоти, то ли грязи. С трудом удерживал равновесие. Острие меча, обмакнутое в человеческую кровь, наподобие жала нащупывало путь в темноте. Сабля спасителя, также выставленная вперед, несколько раз задела это надвигающееся, почти разумное острие. По этим соприкосновениям де Труа смог составить себе представление о силе противника и понял, что положение его плохо.
Вдруг за спиною грохнула упавшая створка двери. На улице было довольно светло, полыхало уже здание соседнего барака, сражение еще не кончилось. В тот момент, когда внутрь лепрозория хлынул поток бледного, порывистого света, в дверном проеме показалась фигура Гуле с арбалетом в руках. Он различил в глубине белый плащ тамплиера и, злорадно загоготав, нажал на спуск. Шевалье де Труа поворачиваясь на звук падающей двери, поскользнулся, нога съехала в точную канаву, прорытую в полу и он упал на одно колено. Пятифунтовая стрела, просвистев над белым плечом попала прямо в живот все еще невидимому противнику.
Гуле, даже не успев посетовать на столь неудачный выстрел, был тут же зарублен и по крикам, доносившимся снаружи, шевалье сделал вывод, что, если король еще жив, то задание можно считать выполненным.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
ПЕРЕВОРОТ
Город в котором должен произойти переворот, всегда чувствует это. И даже, если этот переворот носит верхушечный, придворный характер, самый последний нищий, сидящий в пыли у грязного постоялого двора начинает нервничать, начинает хватать прохожих за полы одежды и сверх обычного выпячивать свои язвы и опухоли. Приходят в необъяснимое возбуждение лавочники и менялы, беспричинно кричат на жен и приказчиков, сопя и обливаясь потом, лезут со шкатулками по заранее, на всякий случай, вырытым тайникам. Разносчики воды
К обреченному на переворот городу, начинают, наподобие грифов, пожирателей падали, стягиваться разбойничьи шайки. С другой стороны, городские стражники, почему-то в такие дни, как правило, запираемые в казармах, носятся с идеей, бросить службу и пуститься в простор самостоятельной, то есть разбойничьей жизни. В дни мятежей и беспорядков вдруг выясняется, что в городе огромное количество собак. Объяснение простое: в обычные дни эти, своеобразно разумные животные, разделившись на три основные группы, или спариваются, или валяются в тени, или разгребают свалки. В решающие дни они объединяются в одну большую толпу веселых, злых, повсюду снующих чертей.
Вот через такой город, напоминающий сумасшедший дом, в который запустили рой диких пчел, и были под конвоем людей Конрада Монферратского проведены три сотни, так называемых, выборных, тех, кто должен был, в соответствии с кодексом Годфруа, представлять интересы граждан, сословий и городов Святой земли.
Выборных доставили во двор королевского дворца, где они были вынуждены разместиться прямо на земле, перед невысокой каменной верандой, с которой, по замыслу великого провизора, и должен был быть оглашен исторический королевский указ. Они находились под открытым небом, под охраной солдат Конрада. Солнце поднималось все выше, от относительной утренней прохлады не осталось и следа. Стоящих в оцеплении солдат поливали со стены водой. Они становились по очереди под струю, обрушивающуюся из кожаных ведер во множестве доставляемых из дворцовых резервуаров.
Собранные во дворе дворца люди начали волноваться, многие из них только о том и думали, чтобы как-нибудь сбежать и лишиться высокой чести быть участником исторического представления и тоскливо посматривали на высокие зубчатые стены. Они сбились в тень, оставляемую тушей дворца, но она быстро съедалась поднимающимся все выше светилом.
Д'Амьен распорядился напоить и накормить выборных. Его раздражала непредвиденная задержка прибытия королевских родственников. По его замыслу, оглашение указа должно было состояться не только в присутствии народа, но и в присутствии королевской семьи. Но никто из детей, ни Изабелла, ни Сибилла, ни малолетний Бодуэн, пока не прибыли.
В большой прохладной зале, через которую можно было из королевских покоев проследовать на сакраментальную веранду, собиралась иерусалимская знать. По большей части то были крупные вассалы Конрада они недовольно оглядывались, не находя тех, кого считал вассалами, Раймунда. Несмотря на принятые меры предосторожности, слухи о том, что с этим владетелем что-то случилось, в числе прочих возбуждающих воображение новостей, ползли по городу. Баронам, поддерживающим Конрада, в отсутствии Раймунда и его людей, их общее дело не казалось столь безусловно выигрышным. Присутствовали, слава Богу, и высшие церковные чины. Они вообще явились по приказанию патриарха Иерусалимского раньше всех. Позже к ним присоединились наиболее видные рыцари из госпитальеров.