Цунами
Шрифт:
“Отделение за углом, стал свидетелем разговора…”
“Вон менты курят, можно прямо здесь, к ним…”
В этот момент один из них воровато оглянулся, они стали спускаться к лоточникам. Я заметил, как бабка с квашеной капустой сунула одному из них мятую купюру. То же самое повторилось у безногого инвалида.
На лотке с кассетами. У торговки тюльпанами.
Собрав деньги, менты исчезли – и переход снова зажил обычной жизнью.
Пенсионер в бейсболке разложил брошюры о “еврейском заговоре”; настроились и заголосили
Я сел в кафе напротив, заказал мятный чай. Пригубив из стеклянного стаканчика, понял, что ни в какую милицию не пойду. Никому ни о чем доносить не стану.
И жалеть никого, если что-то случится, не буду.
Одиночество, если представить его с архитектурной точки зрения, выглядит как выселенный дом. В комнатах пусто, валяются бумажки, стоит брошенная мебель. По ее остаткам можно судить о людях, которые здесь жили. Но чаще всего сказать что-то определенное невозможно.
Комнат много, очень много. Настолько, что хватит на целую жизнь, на вечность. Но в один прекрасный день ты открываешь дверь, за которой глухая стенка. Не кирпичная кладка или плиты – а земля, глина. Идти больше некуда.
Некоторое время еще можно бродить по комнатам – перечитывать книги, пересматривать фотографии. Просто в какой-то момент ты понимаешь, что все эти книги – эти записи – дневники и фильмы – твои. Что ты жил в этих комнатах, ты сочинил эти письма. А потом почему-то забыл или выбросил.
Поначалу тебя охватывает паника – а потом приходит спокойствие и уверенность. Когда все двери открыты – и все комнаты пройдены, – ты понимаешь, что в любой момент можно свести счеты с жизнью. Что можно жить – а можно не жить, без разницы. Взять и пройти туда, сквозь земляную стену, – потому что здесь тебе делать больше нечего. Теперь жизнь – это гостиница, за которую не надо платить. Откуда тебя еще не гонят, но уже не держат. Ты можешь освободить комнату в любое время! Или не освобождать ее вовсе.
Это я и называю настоящей свободой.
Правда, в запасе у меня имелось еще несколько комнат. Двери, ведущие в них, я открывал запросто – марихуана! – но это было искусственное расширение жилплощади. Дунув, я мог выйти на Садовое кольцо и гнать на троллейбусе по кругу. Сидеть у окна и смотреть, как наваливается чужой, гремящий город. Представлять себя рыбой, холодной и равнодушной. Похожей на миллионы других рыб в море. Или никуда не выходить, нырнуть в собственное тело. Плыть по сосудам, заглядывая в углы и пазухи. Увидеть лондонское метро мозга, заглянуть в сердце.
Спуститься в ангары гениталий. Пройтись по восточному базару кишечника. Да мало ли! “Была
В путешествиях время летит быстро.
Сирена выла протяжно, и тут же внахлест накатывала другая, третья.
В сторону метро пронеслась пожарная машина, грузовик, набитый солдатами, и я отметил, как смешно люди качаются на поворотах.
На Пятницкой движение перекрыли. Над крышами вьется пыль или дым, желтый. Какой-то дядька тащит курортный чемодан и крестится на все церкви.
…Раненые лежали прямо на снегу. Те, кто был на ногах, топтались у метро между “скорыми”. Дым вытекал из перехода жгутами. Солдаты грузили на снег узкие брезентовые носилки, спасатели хватали их пачками и спускали в переход. За пять минут я насчитал около семидесяти.
На снегу валялась детская варежка, соленые огурцы. Дужка от очков, перехваченная синей изолентой. Я вспомнил пляж после цунами в
Таиланде. Такие же вырванные из жизни, мертвые вещи.
Один в толпе перепуганных людей, я ощутил тяжесть последних дней.
Безвыходную тоску и тревогу. И в то же время – прилив нового ощущения. Оно подступило сразу и загорелось, вспыхнуло. Все внутри меня размягчилось, и я опустился на колени. С наслаждением поцеловал грязный снег, еще раз.
– У парня шок!
Меня подхватили руки в синих рукавицах.
– Выпейте, это поможет…
Растворимый кофе пах лекарствами. После двух глотков туман в голове стал прозрачным. Люди вокруг суетились как за стеклом, а сюда звуки не долетали.
Я снова очутился в аквариуме.
Зажав рот перчаткой, девушка из кафе стояла между палаток – и смотрела в мою сторону.
Прошло еще несколько дней – неразличимых, тусклых.
Все это время я слонялся по городу, но каждый раз ноги выносили меня к метро. У перехода жизнь шла своим чередом, как будто ничего не случилось. Торговцы, подростки с пивом. Вместо Длинного Коли безрукий инвалид с коробкой. Только цветы на парапете напоминали о взрыве.
Я блуждал целыми днями, заглядывая во дворы и церкви. Но под вечер оказывался на башне, у стойки “Space Bar”. И накачивался всем подряд, без разбору.
Чем больше я пил, тем меньше пьянел. Коньяк, водка, коктейли – после каждого глотка мир становился еще более отчетливым. Подробным, детальным. Фрагментарным. Только собственное лицо в зеркале постепенно утрачивало черты.
Пока не исчезло полностью.
…Я заметил, что последнее время в квартире воняет речной гнилью.
Стоило мне закрыть балкон, как запах возвращался. Я обрабатывал
Николая одеколоном, выносил на воздух. Но ничего не помогало – весенняя оттепель делала свое дело.