Цунами
Шрифт:
Путятин снял фуражку и перекрестился.
Отмель почему-то черна, но на ней нет ни скал, ни рифов. «Диана» медленно подымалась и опускалась на больших волнах. С русленей что-то кричали лотовые, сразу с обоих бортов. Сибирцев быстро кинулся к ним.
– Глубина двадцать сажен! – доложил он. – Двадцать сажен!
Попытались повернуть судно, направить его к оставшейся теперь далеко позади Хэда, но ветер и течение гнали его к странно черной отмели под Фудзиямой. Ветер опять стал крепчать. Волны заходили по «Диане», закатывались
А день уже на исходе.
– Отдать левый якорь! – приказал адмирал. – Надо выбрасываться на баркасе на берег и завозить леер, – сказал он капитану.
Фрегат в двух кабельтовых от песчаного берега у подошвы Фудзиямы. От качки течь сильней. Спустили реи и стеньги. Совсем разоружен фрегат. Помпы стали ломаться…
– Если наведем леер, то через накат прибоя перевезем людей на берег.
– Что толку на берегу! Ведь там Япония… Они… – говорит юнкер Корнилов.
– А наши на джонке выбросились, – говорит Карандашов.
– Откуда эти сведения?
– Матросы следили.
– Ночью? Огонек мелькал?
– Выбрасываться на берег! – сказал Степан Степанович.
– Отдать правый якорь! – приказал адмирал.
Подошел Пещуров:
– Вот как вдруг оказались совсем рядом. Но что там у японцев? Посмотрим!
– Вот и Япония близка. Помнишь, как Эйноскэ напился и хвастался, что они и сейчас охотно пилили бы головы европейцам и снимали это на серебряную пластинку… «Что же вам мешает? Пилите!» – «Европейцы очень сильны. Сильнее нас. Особенно американцы! – Потом спохватился: – И уже переменился народ, стал очень гуманным, как только увидел адмирала Путятина и Перри!»
Волны, подходя к берегу, вырастали во весь рост, на отмель шли целые горы пены. Отстояться еще одну ночь? Переждать? Стоило так подумать адмиралу, как новый вал бил о корму «Дианы» и сотрясал судно, как бы поторапливая ее командиров.
«Мы гибнем?» – мог бы спросить адмирал. Но кто, кроме него, может ответить?
– Вызвать добровольцев-офицеров и матросов и завезти конец на берег, – сказал адмирал своему племяннику Пещурову. – Приказывать тут мы не можем.
– На берегу видна толпа, – доложил Мусин-Пушкин.
Да, Путятин это видел. Толпа видна. Все видно в трубы. И без труб это довольно хорошо видно.
Офицеры черным густым кружком обступили капитана. Черны их фуражки, мундиры, черны волны, и черна огромная отмель под голубой вечерней Фудзи.
– Господа, адмирал вызывает добровольцев завезти леер на берег, – объявил Лесовский.
– Разрешите мне! – сказал Сибирцев, выждав, когда вызовутся товарищи, чтобы не быть выскочкой.
Лесовский отобрал Пещурова, Сибирцева и Колокольцова. Почти вся команда вызвалась идти на баркасе. Отобрали двадцать человек.
– Кто идет? – спросил адмирал.
– Пещуров, Колокольцов, Сибирцев.
Пещуров – племянник адмирала и любимец. Путятинская
Волны шли без гребней, похожие на морскую зыбь, но у берега они разбивались и подымались на огромную высоту, превращаясь в облака пены. «Диана» не могла больше ждать. Ее пластыри не могли сдержать ударов, а помпы не могли откачивать воду. Начиналось медленное потопление. Раздался удар, как при землетрясении. Судно село на мель.
– С Богом! – сказал Путятин.
Скрип блоков. Баркас спущен на воду, в нем десять человек. В тот миг, когда волна отходила, баркас отвалил. Двадцать весел подняли его на волну. Леер закреплен надежно, а на «Диане» двое матросов быстро вытравляли его.
Сибирцев поднял парус. Весла убраны. Сейчас его железные руки крепче этих тросов, которые удерживают грот.
Казалось, шли долго этот короткий кабельтов, так много волн уместилось в нем… «Диана», оказывается, очень близко от берега. Баркас прошел половину расстояния. Сейчас свершится! Смерть или спасение?
Спадает косая стена пены. Фудзияма подымается. Она, кажется, совсем близко, словно ее синий склон в лесах начинается прямо за черными соснами, покрывающими ровную, видимо песчаную, крутизну над отмелью. А черная мокрая отмель открывается, и сразу же закрывается белыми кружевами ее блестящий черный шелк.
На отмели видна толпа людей. Она казалась жалкой горстью крошечных фигурок перед лицом бушующего прибоя. Но видно, что взрослые люди. Они очень медленно двинулись всей толпой к кромке пены.
– Чем-то обвязываются, – заметил Маслов.
Образованный человек может сказать что-то подобное зря, или ему покажется происходящее похожим на что-то слышанное или читанное, но простой матрос, как по своему опыту знал Алексей, у которого никаких литературных прообразов или прецедентов в памяти не имеется, зря ничего подобного не скажет. Значит, чем-то они обвязывались! Зачем? Алексей Николаевич не понял и не думал об этом, как не думал о соснах, о Фудзи и черной отмели. Но он заметил, что другой матрос тоже глянул за плечо и что все гребцы взялись и начали с большой силой помогать веслами, словно заторопясь в помощь или навстречу, разгоняя баркас изо всех сил.
Сибирцев и Пещуров хватаются за снасти. Не видя друг друга в столбах водяной пыли и пены, они сваливают вместе с матросами парус. Колокольцов на руле.
Теперь баркас на гребне последней волны идет прямо к невидимому берегу. Жизнь или смерть? Все закрыто водой, но она еще не бьет, это пока воздух в воде. Вот все пригнулись, как на летящей стреле. Гул, удар. Ударила волна, трещит баркас. Страшный удар в грудь, но железные руки еще целы, их срывает. Срывает руки с натянутых лееров. Пещуров и матрос Сизов где-то у закрепленного леера, что у них там, у леера, из-за которого идет борьба в эту смертельную минуту опасности…