Цыган
Шрифт:
— К ним хоть с какого бока заходи.
— Их можно подоить.
— Казачки, они здоровые.
— После войны они опять выкормились на колхозных хлебах.
Но тут вдруг как будто щелкнул над оврагом большой цыганский кнут или упал с безоблачного неба раскат грома:
— А на какие же тогда деньги эти казачки смогут накормить и одеть своих детей?
Ни на секунду не задержав своего внимания на этих словах, Тамила небрежно ответила:
— Это уже не наша печаль. Каждому своя рубашка ближе. Пусть они о своих детях думают, а мы должны думать, чтобы
Но ее адъютанты при этом единственном голосе, осмелившемся прервать ее, явно забеспокоились, забегали по-рысьи глазами по оврагу, обшаривая толпу, а кисточки их усов зашевелились, как усики радиоантенн, настраиваясь на ту волну, откуда мог раздаться этот голос.
— Не все то лучше, что лучше.
И тут Будулай увидел, как знакомая клюка высунулась в его сторону из цыганской толпы.
— Вот это верно.
Что-то как будто лязгнуло за ушами у Тамилы.
— Здесь есть чужой.
Тотчас же ее адъютанты так и напряглись. Даже усики у них встали торчком, запрядав из стороны в сторону. Весь овраг в движение пришел. Из-за всех повозок вынырнули цыгане и цыганки, рыская по оврагу, струясь и распадаясь на ручейки, и вскоре плотное живое кольцо замкнулось вокруг мотоцикла Будулая. Сутулясь в седельце, он чуть возвышался над всеми, как беркут.
— Кто тебя сюда звал? — издали спросила у него Тамила.
— Никто не звал, — ответил Будулай.
С властной деловитостью она приказала адъютантам:
— Присмотрите, чтобы он отсюда не ускользнул. Если он уйдет, он нас всех продаст.
Тут же Будулай и смог оценить, как по-военному четко исполняются ее команды. Немедленно молодцы в кожаных куртках попрыгали с бугорка, на котором стояла посредине оврага «Волга», и заняли посты: один впереди, а другой позади мотоцикла Будулая. И все остальные цыгане еще теснее сдвинулись вокруг него. Все совершалось почти по правилам военного искусства.
И похоже, выхода из этого молчаливого кольца не было. Ему ли было не знать своего народа, столь же простосердечно наивного, сколь и непреклонно беспощадного, когда кто-нибудь непрошено вторгался в пределы его жизни.
Какая-то старая цыганка, заглядывая снизу вверх в лицо Будулая, приподняла его подбородок крючком своей отполированной клюки и разочарованно сказала:
— Какой же это чужой? Это Будулай.
Тогда вдруг неизвестно откуда вынырнула рядом с мотоциклом Шелоро и тоже радостно закричала так, что ее голосу стало тесно в овраге:
— Пусть меня гром разразит, это он! Егор, где ты, это же Будулай! Здравствуй, Будулай. — И она заквохтала вокруг него, всплескивая руками, донельзя счастливая этой встречей, как если бы внезапно встретилась со своим родным, безвестно пропавшим братом или же с кем-нибудь, кто был ей еще роднее. — Егор, где же ты? Это он!
Вынырнувший из-за повозки Егор, узнав Будулая, тоже осклабился ему из-под своих жиденьких усов, как лучшему другу, не забыв шмыгнуть за голенищем сапога кнутовищем:
— Здравствуй, Будулай!
— Какой же это чужой, — громко ликовала Шелоро, — если это Будулай?!
Ее торжествующие
— Перестань визжать на всю степь! Как будто, кроме тебя, здесь все слепые.
Нет, эта Тамила была явно не из тех цыганок, что в городах на базарах, на вокзалах и на тротуарах у магазинов сметают подолами с асфальта пыль. Недаром же не трехъярусные индыраки складками ниспадали по ее ногам к земле, а голые круглые коленки смугло розовели из-под короткой юбки ее сшитого по новейшей моде костюма. Но свои дымчатые очки она тут же сняла, как будто они мешали ей получше рассмотреть Будулая, и, спустившись от «Волги» к его мотоциклу, с нескрываемым любопытством сказала:
— Так это ты и есть? Я по цыганскому радио давно уже слышала о тебе, Будулай.
Клюка старой цыганки, подпиравшая подбородок Будулаю, мешала ему говорить, и он отвел ее рукой в сторону.
— А я ни разу не слышал о тебе.
Тамила воркующе засмеялась:
— Вот и познакомились. Но все-таки я не думала, что ты такой идейный цыган. Да мало ли еще о чем наше цыганское радио может набрехать. — И, покончив с осмотром Будулая, обойдя его мотоцикл, она снова надела свои очки. — Но даже если ты и есть тот самый Будулай, то почему же ты так разжалобился из-за русских детей, как будто тебе мало цыганских?
— Потому что все дети есть дети, — сказал Будулай.
— Правильно, — согласилась Тамила. — Но что-то мне не приходилось до сих пор знать, чтобы эти твои казачки вот так же побеспокоились о наших детях. Как будто все они давно уже и накормлены и одеты, как все другие дети.
И сразу же после этих слов вокруг Будулая поднялся враждебный ропот, цыганки замахали руками:
— Наших некому жалеть!
— Сами должны кусок хлеба добывать!
— Над ними только смеяться можно!
— Все дети как дети, а цыганские хуже щенков!
— Это он так говорит, потому что у него своих нет детей!
При этих словах вдруг что-то как будто толкнуло Будулая куда-то под лопатку, в спину. Он даже качнулся на седле мотоцикла вперед и сам не мог понять, как у него вырвалось:
— Есть.
Почти совсем беззвучно вырвалось — так, что большинство цыган, даже самые ближние к нему, и не расслышали его слов, не исключая Тамилы, на ярко накрашенных губах у которой играла небрежная улыбка. Но у Шелоро Романовой кроме безошибочно острого слуха был еще и безошибочно острый глаз. То, чего она недослышала у Будулая, она тут же своим цепким взглядом схватила с его губ, и высокие крылья бровей у нее вспорхнули в непритворном изумлении еще выше.
Что-то я никогда на конезаводе не слышала от тебя, Будулай, чтобы у тебя были дети. И Настя говорила, будто твою жену Галю с младенцем на руках задавило немецкой танкой.
Много голосов с разных сторон наперебой подхватили ее слова:
— Это по-за станицей Раздорской!
— Там и цыганская могилка есть.
— Была, а сейчас уже нету.
— Его Галя теперь в братской могиле лежит.
И негодование соплеменников обрушилось на Будулая с удвоенной силой: