Да, Босс!
Шрифт:
Когда он всё же обхватил её руку за запястье, притянул к своим губам и медленно погрузил два её пальца в свой рот, Ева снова застонала. Ощущение горячего влажного языка окончательно лишило её остатков разума.
— Давай…
Его голос был хриплым, когда Адам положил пальцы Евы на её лоно и слегка нажал. Она прикрыла глаза, чувствуя, какой мокрой стала для него одного. И когда он надавил сильнее, заставляя её войти в себя влажными пальцами, поймал ртом вскрик, сорвавшийся с её губ.
Он трахал Еву её же рукой, крепко сжимая запястье, двигаясь сначала медленно, но ускоряясь с каждым движением,
— Пожалуйста, — выдохнула Ева, царапая второй рукой его плечо. И сама не знала, о чём просила — чтобы он дал ей кончить так, или начал трахать сам, позволяя ей узнать, каково это — сжимать его член собой и получать удовольствие, которого никогда не испытывала раньше.
От всего, что говорила и делала Ева, он возбуждался безумно.
От того, как робко и неуверенно она сжимала член под тканью брюк, в которых стало невыносимо тесно.
От того, что никто и никогда ещё не трахал ее в рот. И от одного только представления того, как сделает это, Левандовский готов был кончить прямо здесь.
И даже от того, что она ревновала к его бывшим секретаршам.
Кровь стучала в ушах, требуя одного — поскорее оказаться где-нибудь, где он сможет научить Еву всему тому разврату, который она ещё не пробовала. Схватив ее за руку, Адам быстрым шагом, почти что бегом, направился туда, где их ждала снятая на несколько дней квартира на втором этаже исторического здания.
Пока они добирались до места, он готов был проклинать все — несчастные двести метров, которые нужно было пройти до дома; дверь, которую нужно было открыть; лестницу, по которой нужно было подняться. Хотя он с большим удовольствием усадил бы Еву на перила этой самой лестницы, развел ее ноги и оказался внутри. В ней.
Было какое-то особенно пьянящее удовольствие в том, чтобы сейчас сдаться на милость владевших им эмоций и ни о чем не думать. Ведь все было так просто: он хотел Еву, а она — хотела его. И невозможно сейчас было даже поверить в то, что когда-то собирался избегать секса с ней во что бы то ни стало. Все это — его подозрения, ее провокации и дурацкие сдерживающие запреты — осталось где-то далеко. Так далеко, что Адаму сейчас казалось, что было даже и не с ним вовсе.
Едва ли не впервые в жизни Левандовский не задумывался о том, что будет дальше, не просчитывал все наперед. Потому что все его мысли сосредоточились только на одном — на Еве. На том, как мучительно хотел ее сейчас. Хотел так жадно, что четко понимал — она не скоро от него отделается. Они, наверное, не выйдут из этого дома, пока он не перепробует с ней все. Пока не научит тому, чего она ещё не делала до него. И не будет делать ни с кем другим впредь.
Он алчущим взглядом смотрел на то, как она раздевается, возбуждаясь до предела — хотя казалось, что сильнее просто некуда — от того, что делала это для него одного.
А потом он начал трахать Еву ее же рукой, продлевая собственную агонию. От того, как она входила в себя пальцами, готовясь принять его, он испытывал нечто, сродни помешательству. Но это безумие было таким мучительно-сладким, что хотелось, чтобы продолжалось оно как можно дольше. И только
— Не так сразу, — пробормотал Левандовский, склоняясь над ней и снова начиная трахать ее языком в рот, в то же время потираясь членом, все ещё скрытым за чуть шершавой тканью брюк, о влажные складки лона. Ощутив при этом, что и сам находится у опасной черты, Адам перевернулся на спину, заставляя Еву оказаться сверху.
— Расстегни брюки, — кратко и отрывисто выдохнул Левандовский и с силой стиснул зубы, чтобы не кончить от лёгкого прикосновения рук Евы к его ширинке, когда она обнажала стоявший для нее одной член.
— Трогай меня, — приказал он хрипло и прерывисто задышал, когда рука Евы сжала его — поначалу несмело, затем — начиная двигаться увереннее. Когда ее язык легонько коснулся головки, из груди Левандовского вырвался звук сродни рычанию.
— Не в этот раз, — нашел он в себе силы усмехнуться, отстраняя ее руку и скомандовал: — Иди сюда.
Приподняв бедра Евы, он насадил ее на себя — быстро, резко, до упора. От того, как жадно она обхватила его собой — влажная, тесная и горячая — Адама снова бросило в нестерпимый жар, но, сделав глубокий вдох, словно в последний раз, он сказал:
— Давай… покажи мне, как тебе нравится.
Ева начала двигаться — так мучительно медленно, что воздуха перестало хватать вовсе. Адам следил за тем, как она поднимается и вновь опускается на бешено пульсирующий член и сжимал пальцами ее бедра так сильно, что потом наверняка появятся синяки. И это ему нравилось тоже — мысль, что он оставит на ней свои отпечатки.
Ева двигалась на нем, прикрыв глаза, а он смотрел на ее лицо, и чувствовал, что находится уже на грани. Когда она застонала, в очередной раз насаживаясь на него и облизнула губы, остатки его контроля разлетелись в пух и прах. Заставив ее замереть, не давая сделать больше ни одного движения, он посмотрел ей прямо в глаза и, потянув за волосы, опрокинул на себя. Слизал с ее губ влагу и начал трахать Еву сам — теперь уже так, как нравилось ему — быстро, резко, почти грубо.
Он яростно вонзался в нее, бешено работая бедрами, а ртом ловя каждый стон, срывавшийся с ее губ, и, когда она наконец вскрикнула, кончая, перевернул ее на спину, и, войдя в последний раз, кончил тоже. Так, как ему хотелось — в нее.
А потом лежал некоторое время и, слушая, как она прерывисто дышит, ясно осознавал, что все, что происходило с ними сейчас и особенно то, что рядом с ним была именно она — самое правильное, что только может быть на свете.
Он разбудил ее утром около десяти. Впервые в своей жизни — не потому, что нужно было куда-то бежать, а потому, что хотел получить то, чего не имел ещё никто до него.
Левандовский оказался сверху и начал с поцелуев в шею, постепенно спускаясь ниже. Ева прерывисто вздохнула — наверно, не до конца понимая, сон это или реальность. Адам проложил влажную дорожку по ее телу от шеи до самого лобка, ненадолго остановившись на груди, чтобы поласкать соски. Он прошелся языком вдоль всего лона и подразнил кончиком вход во влагалище. Ева застонала, а Левандовский осторожно потерся щетиной о ее промежность и хриплым от сна и возбуждения голосом, приказал: