Да ночь простоять...
Шрифт:
— Вспышка на двести семьдесят! — на оценку ситуации у Тихомирова было не больше пяти секунд.
— Страмех — старший на воде! Всем лодкам и плотам — отойти от капсулы. Быстрее, сейчас накроет волной! Штурмана и старпом за мной в капсулу! — и сиганул вниз по леерам лестницы, рискуя расшибиться о закраины. Моряки поняли командира правильно.
— А ну мля, задраять плоты по штормовому всем к лодкам и плотам! Бегом, мать вашу! Ты, что копаешься, как чайка в тюльке! Быстрее! Разворачивай носом к волне! На взрывы греби! А ну быстрей, лодыри! Кто перевернёт лодку — утоплю лично нах! — орал стармех на всю средиземку, срывая горло в крике, на непривычном для себя воздухе. Лодку ещё можно было утопить, а вот спасательный
— Да ё-моё, когда ж это закончится?! — матерился экипаж, изо всех сил желая просто ничего не делать на солнышке. Условия курорта подстрекали к расслаблению и отдыху, но обстановка подстёгивала и требовала действовать, действовать и действовать, опережая опасности и вероятные неприятности на несколько шагов. А профессия моряка — до сих пор самая рискованная во всём мире. А процент погибших и пропавших без вести флотских самый высокий по сравнению с людьми занимающимися другими видами деятельности. И поэтому ругается от всей души старпом. Лучше уж обложить матом, придавая злость, ускорение и немного обижая, чем обкладывать венками и говорить красивые слова перед гробом. За своё поведение потом можно и извиниться, перед живыми. И они простят! А вот мёртвые стыда не имут, но за то, что не уберёг, ты своего моряка, командир, совесть будет грызть так, что хоть рядом ложись. И слов прощения от погибшего никогда не дождёшься. А уж сниться будет и молчать, ни приведи господь как… В общем не обижался никто на старинные татаро-монгольские выражения нёсшиеся навстречу ударной волне, разбавленной расстоянием и толщей воды. Понимал народ, не их материт старший, а ситуацию. А по сему, личный состав сам матерился от всего сердца, усиливая душевную крепость и боевой дух словами самых страшных и беспощадных врагов наших предков. И даже стихия притихла. Испугалась, сгладила волны, удивлённо спрятала и приструнила буруны и барашки особо высоких волн под утюгами и тяжестью русских словесных вывертов, покрывших морскую гладь многоэтажными построениями и загибами.
— Мля, шевелись — если перевернёт волной лодки — хана припасам! По пакету за пазуху! По баллону воды за застёжки! Якорь вам адмиралтейский в задницу! Быстрее! На резинках! Шевелись моряки, до Греции полпальца по карте! — подбадривал своих сослуживцев главный по Средиземному морю от экипажа «Костромы».
— Твою ж мать! Как в гандонах плывём, — выразил свое отношение кто-то из сидящих рядом.
— Не, Василич, в полугандолах — звучит культурнее! — в одной из лодок послышались зачатки хохота.
— Стармех, а до Венеции далеко? — обнаглел начмед, изо всех сил загребая вёслами.
— Для тебя, клистирная трубка, я её сейчас тут сделаю, если не заткнёшься, полугандола у тебя уже есть, и будешь полугандольером на вёслах, пока берег не покажется, — рыкнул не злобливо старший по поверхности. Народ тихо заржал, всхлипывая от удовольствия и сбрасывая напряжение. Моряки понемногу привыкали к новым реалиям обстановки. Образ начмеда, обрезанного презерватива и красивой итальянской лодки веселил уставшее воображение и давал отдых думам. А дел у спасшихся подводников было невпроворот и по самое «не могу».
— Тащ капитан. Волна прошла нормально. Качнула только сильно. Искупала двенадцать подводников. Утопила запасы, что в ведущие лодки выложили, и пошла дальше на берега Греции и Турции, — докладывал мех командиру после того, как малое цунами от ядерного взрыва прошло через хлипкий строй плавающих резинок. ВСК высоко подпрыгнула на огромной, первой волне и её отголосках. Несколько
— Давай Сергей Семёныч смену мне в ВСК — на «велосипед». БЧ -3 подойдёт, они самые здоровые хлопцы в экипаже. А то штурмана еле педали крутят. Слабоваты они для спортивной подзарядки батарей.
— А шо, сигнал уже включили? — живо поинтересовался механик снизу, из пришвартовавшейся к камере резиновой лодки.
— Да, как волна прошла, начали аварийную передачу, но чем сильнее заряд АКБ, тем дальше волна бьёт. Вот они и крутят «велосипед» с моторчиком.
— А приём?
— А на приёме отдыхающая смена воздух глотает. Ты ещё радиста нашего сюда вызови. Десять человек, я думаю, камера выдержит. Двое наверху — люк страхуют, двое внизу на люке, четверо динамо крутят, а двое на рации сидят. Ну и я ещё. Как там адмирал?
— Нормально, тащ капитан — старый конь борозды не портит. Я с ним ещё «Саратогу» гнал по Атлантике до самого Норфолка.
— Да, ну? А не рассказывал ни разу.
— А что его говорить, сорок четыре узла на одной турбине и восьмидесяти процентах мощности. Вторая поломалась. Что он только бедный ни делал, для того чтобы оторваться. Да куда ему, с его то максимумом в тридцать пять узлов. Так и бесился от бессилия, пока его в двухсотмильной зоне эскорт эсминцев не встретил. Мы и от них ушли, как от стоячих. Зато как вернулись — красота! Краску с корпуса водой, как языком слизало. Резины тогда ещё не было, и титановая оболочка сверкала на солнце, как зеркало отполированная потоком жидкости. Гнали под водой восемьдесят километров в час. Так на корпусе — все швы зашкурило заподлицо водой. Ага. Я ж говорю — как зеркало сияли.
— Ладно, потом расскажешь. Давай, Михалыч, молодёжь сюда, — минно-торпедная группа ввалилась на капсулу весело со смешками и подначками. Свежий воздух делал своё дело. Народ ел даже противные на вкус сублимированные продукты. Идиллию на водной глади нарушил вперёдсмотрящий.
— Силуэт подводной лодки, пеленг сто восемьдесят, дистанция — десять кабельтовых! Все подпрыгнули на своих местах и стали всматриваться в растущие обводы знакомой всем до слёз рубки «Марса». Подлодка выходила из воды солидно, не спеша, во всей красе победителя «Энтерпрайза». Давала насладиться зрелищем. Сверху в навершии рубки, не дожидаясь пока весь корпус выскочит из-под воды, появилась фигурка подводника. Лицо было никак не разглядеть, а и хорошо потому как капитан второго ранга смеялся и лил слёзы одновременно. Они у него сами по себе от счастья катились. Бывает же такое. Хорошо, что кроме него там никого больше не было. Пока. Фигурка моряка прыгала, махала руками, кричала, но разобрать что-то пока было невозможно!
— Наши-и-и-и!!!!! А-а-а-а! Наши! А-а-а! Марсиане! Ё-моё! А-А-А! Урра-а-а-а! — завопили на лодках, плотах, и в воде. Высунулись на всех уровнях из раздраенных отверстий плотов. Запрыгали, так что пятеро завалились на раскачанной лодке за резиновые борта. Вынырнули, пуская пузыри и брызгаясь во все стороны, самый молодой акустик замолотил хорошо поставленным кролем курсом прямо на обрезиненный корпус. Народ на воде заржал.
— Гля, Серёга на таран пошёл!
— Та не то он её щелчками, как кит проверяет в воде, шоб не дай бог не поцарапал хто!
— Он напроверяет, как бы не прободал. Молотит, как ядерный реактор. Может дозу схватил?
— Та, нет, спирт у ВСК пока остался, а начмед свой сторожит и ни с кем не делится.
— А хорошо идёт, а!
— Хто? Серёга? Ну, так кандидат в мастера по кролику.
— Та какой, на хрен, твой Серёга с кроликом! «Марс» хорошо идёт, ласково, как кит нарезает! Так бы и смотрел.
— Кит его и не догонит.
— Красава! — любовались атамоходом со своих зыбких посудин моряки «Костромы».