Дафна
Шрифт:
Читая, Симингтон испытывал ужасное ощущение постигшего его несчастья. Ему хотелось прервать чтение, швырнуть письмо на пол, разорвать на мелкие кусочки, изгнать из памяти ее слова, но он не мог: ему надо было добраться до конца. «Тем не менее, — бежала дальше машинописная строчка письма, — мне кажется, я тщательно и нелицеприятно проследила развитие Брэнуэлла с самого детства, с его мальчишеских лет, до зрелости и упадка, привела цитаты из его прозы и поэзии, там, где это было необходимо (обычного читателя, наверно, приведет в некоторое замешательство Ангрия, но тут ничего не поделаешь: помимо ангрианских хроник после него мало что осталось). Я пришла к выводу, что и никакого романа с миссис Робинсон не было, совершенно уверена —
Прервав чтение, он отложил письмо. Итак, Дафна, как и все другие, махнула рукой на Брэнуэлла, несмотря на все былые обещания защищать его, присоединилась к его хулителям, причислила к фантазерам, тешащим себя несбыточными иллюзиями, назвала бесталанным писакой, придумавшим себе несчастную любовь, которая стала якобы причиной его заката и смерти. Да будет так.
— Как постелешь, так и поспишь, — проворчала ему на ухо мать.
— Это не поможет, да и когда ты вообще помогала мне?
— Я помогу тебе, Алекс, — сказала Беатрис. — Всегда лезла из кожи вон ради тебя и твоих мальчиков.
«Мальчики, — подумал Симингтон, беззвучно двигая губами. — Мальчики». Теперь они рассеяны по миру, за морями и океанами, далеко от дома, они потеряны для него, потеряны, как строчки Эмили.
— Попросить Дугласа, чтобы он приехал навестить тебя?
Но Симингтон не услышал ее: он погружался в темноту, обволакивавшую его сознание.
— Брэнуэлл, — прошептал он едва шевелящимися губами.
— Кого бранить? — спросила Беатрис. — Не понимаю, что ты мне хочешь сказать, Алекс. Попытайся произнести это более отчетливо…
— Брэнуэлл Бронте, — пробормотал Симингтон, но тот по-прежнему хранил молчание.
Глава 39
Хэмпстед, сентябрь
Я сижу в моей комнате, собственной комнате на самом верху дома. Это маленький чердак с видом на крыши и дымоходы, и, если высунуться в окно, увидишь пустошь и грачей, кружащихся по вечерам над деревьями. Я сняла это жилище у супружеской пары, искавшей помощи по уходу за детьми. Слышно, как мальчики играют в футбол в саду — их трое, всем меньше десяти; в условия сделки входит обязанность присматривать за ними пару вечеров в неделю. Мне это не в тягость: я люблю детей, люблю даже шум, который они поднимают, их голоса, звучащие в доме; кажется, и они меня любят. Я бесконечно играю с ними в «монополию» и карты, а это значит, что за жилье с меня берут меньше и я могу позволить себе жить достаточно близко от книжного магазина и по-прежнему ходить на работу пешком. Думаю, Пол предпочел бы, чтобы я переехала подальше, на другой конец Лондона, но я не вижу в этом необходимости. Не он держит меня здесь, в Хэмпстеде, и не близость к местам детства Дафны, совсем нет, хотя они и стали привычной для меня частью ландшафта. Здесь я выросла, и мне нравится тут жить, не важно, столкнусь я еще с Полом или нет.
Впрочем, я не встречала ни Пола, ни Рейчел с тех пор, как она приходила в книжный магазин в начале месяца. Правда, я позвонила ей пару дней назад и узнала адрес — не очень далеко, по ту сторону пустоши, в Хайгейте.
— Придете навестить меня? — спросила она, но я отказалась, добавив, что пришлю копии писем Симингтона и Дюморье по почте.
— Очень великодушно с вашей стороны, — сказала она.
Но я вовсе не чувствовала, что совершаю самоотверженный поступок. Наоборот, ощутила облегчение, что избавляюсь от этих писем. У меня по-прежнему оставался собственный набор копий, которые я сложила в папку и запрятала на самое дно ящика в письменном столе. Я не собираюсь ничего с ними делать, по крайней мере сейчас. Не планирую писать диссертацию о Дюморье и Бронте или возвращаться в колледж. Не знаю точно, чем буду заниматься, но в настоящий момент я счастлива. Никогда раньше не чувствовала себя такой свободной — может быть, только тогда, когда бежала
Что будет дальше, я не знаю, и в этом тоже есть нечто раскрепощающее. Может быть, именно поэтому мне Не хочется писать диссертацию — пытаться подвести убедительную научную теорию под свои чувства к Дафне Дюморье, хотя, конечно, иногда я думаю о ней, стараюсь понять, что она для меня значит. Однако я уже не верю, что ее истории как-то влияют на мою жизнь: у меня нет ощущения, что я живу в некоей повторяющейся эхом версии «Ребекки» или «Моей кузины Рейчел». Когда смотрю в зеркало, не вижу никого, кроме себя.
— Не оглядывайся, — сказал мне Пол, когда мы расставались.
Не знаю, что он имел в виду: или не хотел, чтобы я, уходя, оборачивалась и махала рукой, или предлагал мне двигаться дальше и не зацикливаться на прошлом. Если именно это, то увы — он хотел невозможного. На днях я побывала там, где жила с родителями, просто хотела взглянуть на дом, и заметила знакомую пожилую пару, занимавшую квартиру под нами; они стояли у входа, узнали меня и помахали в знак приветствия. Они только что вернулись из магазина и пригласили меня на чашку чая, я согласилась, и мы в конце концов заговорили о моих родителях: эта пара долгие годы владела их квартирой, еще до женитьбы отца, когда он жил там один. Не понимаю, почему не догадалась расспросить их об отце раньше, это было так легко сделать, наверно, у меня в какой-то мере суженное поле зрения: как будто никто другой не мог ничего помнить о моем отце только из-за того, что я его не знала.
Так вот, оказалось, что отец и мистер Миллер из квартиры внизу — оба интересовались местной историей, а отец будто бы еще и биографией викторианца-библиофила сэра Уильяма Робертсона Николла, владевшего Лавровой Сторожкой, позднее перестроенной, квартиру в которой мы занимали.
— Насколько я помню, — сказал мистер Миллер, — ваш отец был разочарован тем, что никто больше не разделял его интереса к Николлу. Он обращался в несколько издательств, предлагая написать его биографию, но везде ему отвечали, что тема слишком неактуальная и книгу никто не станет покупать. Таковы требования современного рынка…
Честно говоря, Николл и мне представлялся неясной фигурой, но его имя почему-то показалось знакомым: может быть, мама упоминала его в пору моего детства, хотя точно я не помнила. И вдруг словно что-то щелкнуло у меня в голове.
— Удивительное дело! — воскликнула я, чуть не опрокинув чашку от волнения. — Ведь сэр Робертсон Николл — бывший президент Общества Бронте! Я купила его биографию меньше года назад в букинистическом магазине в Хоуорте.
Миллеров это совпадение удивило меньше, чем меня, они отнеслись к нему спокойно и продолжали разглагольствовать о том, что Робертсон Николл был большим другом Дж. М. Барри, что родители водили меня смотреть «Питера Пэна», когда я была совсем маленькой, и как я тогда испугалась и не могла всю ночь уснуть: боялась, что Питер придет и утащит меня через окно.
— Полагаю, ты тогда была слишком мала для театра, — сказала миссис Миллер. — Чуть больше трех лет, совсем крошка.
— Помню это очень смутно, — сказала я. — Театр вообще не остался в памяти, только слабый свет, пляшущий во тьме, то была Динь-дон, и всем пришлось кричать, что они верят в фей, только бы она не умирала. А потом я испугалась в своей спальне, и это слилось с другим более поздним воспоминанием, когда я читала «Грозовой перевал», а мама уже уснула, и мне показалось, что призрак Кэти стучит в окно, но то был всего лишь отросток плюща, касавшийся оконного стекла.