Дагги-тиц
Шрифт:
— Мама, что?! — Лодьку полоснуло нешуточным страхом.
— Да не бойся, ничего плохого… Просто так получилось. В сорок первом году, здесь уже, в Тюмени, тебя надо было определять в детский сад, а маленьких почему-то не брали, только тех, кто с тридцать седьмого и старше. Ну, я и «потеряла» твое свидетельство о рождении. А когда выписывали копию, указала год не с восьмеркой на конце, а с семеркой. Ты был мальчик неглупый, буквы знал уже, сошло…
— С ума сойти… — Лодька лег щекой на клеенку стола. Что еще сказать и как отнестись к услышанному, он понятия не имел. Спросил
— А папа знает?
— Конечно. Я ему сказала…
— А он что?
— Ну… ничего особенного. Решил, что придет время получать паспорт, тогда разберемся… Но вот, получилось раньше…
Стало тихо.
Мама молчала. И Лодька молчал. Потом поморгал, оторвал от липкой клеенки щеку. Спросил угрюмо:
— Это что же? Значит, у меня украли год жизни? — Он чуть не сказал «ты у меня украла», но прикусил язык.
Мама подошла со спины.
— Глупый ты… Ничего у тебя не украли. Скорее уж подарили. Ведь все, что ты успел на свете: какие книжки прочитал, что в школе выучил, какие стихи написал — все осталось при тебе… И лишний год жизни впереди…
«И детства», — мелькнуло у Лодьки. Светлым зайчиком. Вроде как от «пятачкового» зеркальца… Он вспомнил Лешку Григорьева и сказал уже другим тоном, даже чуть дурашливо:
— И на второй год имею право остаться. По закону…
— Я вот тебе останусь! — Тут же привычно вскинулась мама. — Шалопай!.. И… не думай, что скидка на год, делает меньше твои грехи! Отправляйся к Льву Семеновичу немедленно!
— Ох… — сказал Лодька. Все вернулось на свои места. А потом подумалось малодушно: «Может, достаточно того, что признался маме?» И даже попробовал снова пошутить:
— А что, если не сейчас? Раз в запасе целый год…
— Ты мне еще порассуждай… нашелся Прометей, похититель огня.
Лодька вспомнил, как настоящему Прометею злой орел в наказанье клевал печень, и опять загрустил. Нет, пусть уж сегодня, сразу. Тяжесть с души — делу конец…
— Ладно… Только вдруг его опять нет дома?
— Дома, дома, — «утешила» мама. — Утром он вместе со мной встречал малышей, делал снимки. И сказал, что до ночи будет проявлять и печатать… Только вот не знаю, подходящее ли у него настроение для беседы с тобой. Был он какой-то озабоченный…
— Ну и что? Я ему помогу печатать… если не прогонит на веки веков…
— Если прогонит, правильно сделает… Но он говорил, что у него еще какое-то дело именно ко мне. Только не успел объяснить, подошли автобусы…
— Что еще за дело? — ревниво взвинтился Лодька.
Мама посмотрела оч-чень внимательно:
— Не знаю… Надеюсь, ты не собираешься снова затевать дуэль?
Лодька вздрогнул. Но, конечно, мама вспомнила давнюю, несостоявшуюся дуэль с майором по фамилии Кан, которого Севка вызвал на поединок из-за нее, из-за мамы…
Как ни крутись, а надо идти. И все внутри у Лодьки опять противно застонало.
— Я… пошел…
— Ступай, — сухо сказала мама. — И передай Льву Семеновичу, что, если он вздумает взгреть тебя ремнем, я заранее одобряю эту меру…
— Передам, — буркнул Лодька. Хотя было не до шуток.
На Казанскую
Да, все, как в год назад. За исключением мелочей — На Лодьке была не ковбойка, а вельветовая курточка, и не брезентовые полуботинки, а прорезиненные тапочки, которые назывались «спортсменки». Но пустяшные различия напрочь стирались тем грандиозным сходством с прошлогодним августом, которое не умещалось в голове: ему, Лодьке, как и тогда, было тринадцать с половиной лет!..
Он до сих пор не понял — радоваться этому или огорчаться? Можно было рассуждать так и так. Но… как ни рассуждай, а факт оставался фактом, и его неоспоримость окутывала Лодьку какой-то вязкой ошарашенностью… И ошарашенность была бы еще чувствительной, если бы вместе с ней не сидело в Лодьке угрюмое ощущение виноватости и стыда. И понимание, что скоро этот стыд станет еще сильнее — когда придется выдавливать из себя признание…
Вот в таком смешении чувств Лодька двигался у края журчащей воды, а иногда (сняв спортсменки) и по щиколотку в ней — это в минуты, когда приходила короткая успокоенность с мыслями, что все в конце концов перемелется и завтра жизнь пойдет уже как обычно. И ободряюще искрились в мелкой воде серебристые пивные пробки…
Вот при одном таком «успокоении» Лодька вдруг увидел, что справа, от Орловской улицы, по крутой тропинке среди репейников спускается Борька. Явно навстречу ему, Лодьке. И он спустился, и в самом деле пошел навстречу по берегу, и они остановились друг против друга. Борька быстро глянул в Лодькино лицо, а потом стал смотреть мимо.
Не зная, что сказать, Лодька спросил:
— Ты чего это… здесь?
— За тобой шел, — сипловато ответил Борька. — Сперва по верху, а теперь… вот…
— Зачем?
— Ну… давай поговорим, что ли…
— Ну, «что ли поговорим», — спокойно сказал Лодька. Все это его сейчас мало волновало. И сам Борька, и предстоящий разговор. Потому что — о чем говорить-то?
— Лодь… я же правда не знал, что в поджигах пули.
— Это понятно, — усмехнулся Лодька. — Потому и был такой храбрый…
— Дело не во мне. Это Фома придумал. Пусть, говорит, Севкин перетрухнет, ему полезно… Он такая сволочь.
— Он то? Вовсе нет…
— Ну, тогда, значит, я… — без жалости к себе выговорил Борька. — Но… не я же придумал эту дуэль. Я даже не знал… про пули… Фома уже потом шепнул…
— Борь, при чем тут дуэль? — грустно отозвался Лодька, вспомнив про всё.
Но, вспомнив, он не ощутил прежней злости на Борьку. Даже… наоборот. Что-то вроде жалости. И, в конце концов, они во многом виноваты оба.