Дагги-тиц
Шрифт:
Борька своим разлапистым ботинком ударил по валявшейся в береговой траве жестянке и смотрел, как обрадованные струйки ворочают ее на песчаном дне. А лицо было… такое…
Лодьку вдруг будто качнуло к Борьке. Словно это был прежний Борька — из той поры, когда мастерили для Матвея Андреевича мозаику с золотой рыбкой. Но… тогда Борька был на погода младше Лодьки, а теперь на полгода старше. Это в общем-то ничего не значило, и все же такая мысль, скользнув змейкой, как-то придержала Лодьку. А Борька… он как бы перехватил воспоминание Лодьки
— Ты знаешь, Матвей Андреевич совсем плох. Говорят, недолго осталось…
«И ты скажешь: откинул копыта. Как про Зину…» — мелькнуло у Лодьки. Хотя ясно, что ничего такого Борька не сказал бы. Лодька вспомнил:
— Я видел его в Падерино, когда ездил в лагерь, он там жил на даче. Хотя и с палочкой был, но на ногах…
— Ну а теперь… вот… — Борька вскинул коричневые круглые глаза. — Лодь, а давай, как раньше, а? Будто ничего у нас не было… Ну, зачеркнем всё…
Лодька медленно помотал головой.
— Не получится… Это ведь не картинка на бумаге, как зачеркнешь… Это как стеклянная банка. Разлетелась на осколки, не склеишь…
— А тогда… — В Борьке дрожала напряженная надежда. — Ну, давай тогда, чтобы всё по новой… а? Будто познакомились сегодня…
«Да уж, познакомились», — подумалось Лодьке. Но досады на Борьку не было ни капельки, и если «по новой»… может, и правда что-то получится?
По крайней мере, неловко было говорить «нет».
— Ну, давай, — сказал он, стараясь, чтобы это не прозвучало совсем равнодушно.
Борька мигнул и протянул слегка растопыренную ладонь. Лодька, глядя на нее, дал свою. Он обменялись рукопожатием. Было оно слегка вялым (с Лодькиной стороны), и все же Борька остался, кажется, доволен. Встряхнулся:
— А ты куда идешь?
Лодька сразу вспомнил, куда он идет.
— К одному человеку… по одному делу… — И всем своим видом показал, что намерен идти без попутчика. Борька понял.
— Тогда… скоро увидимся, да?
— Конечно… — Лодька постарался произнести это с теплой ноткой. И стал надевать спортсменки…
(Сразу следует сказать, что «по новой» не получилось — так же, как не получилось бы «склеить осколки». Лодька и Борька встречались на Стрелке, гоняли в одной команде футбольный мяч, иногда заходили даже во двор Дома пионеров поиграть в городки, и там им по-приятельски улыбался Аркаша Вяльцев. Даже как-то лазали в одной компании в Городской сад за мелкими, уже подмороженными яблочками. Но все это не вдвоем, а вместе с другими. Та прежняя ниточка понимания и желание быть друг с другом, больше не возникали…
Матвей Андреевич умер в конце сентября, накануне Борькиного дня рождения. Это само собой решило вопрос — идти ли Лодьке к Борису в гости. «Гостей» и не было: какой там праздник, если такое печальное событие. На траурном собрании в школьном зале Лодька и Борька стояли почти рядом, но не «вместе». И печаль их была не общая, а у каждого своя… И потом они существовали недалеко друг от друга, но каждый по себе —
После школы Борис Аронский уехал учиться в Омск, потом стал известным инженером-нефтянником, а с Всеволодом Глущенко они больше не встречались.
Лодька и в школьные, и во взрослые годы думал о Борьке без обиды, стараясь вспоминать все, что случалось хорошего (и ведь случалось немало!) И не взвешивал уже в уме, кто больше был виноват… Что было — то было. Правда, порой делалось грустно…
Впрочем, все это происходило уже как бы позади новых и неожиданных событий, которые начались в тот же день, после встречи в логу.)
Глава 4. Белая лошадь
К дому на Казанской Лодька подошел, как приговоренный к эшафоту. Ноги двигались автоматически. Однако же двигались, и он оказался во дворе, перед дверью. Руки тоже двигались — он подергал проволоку (и при каждом дерганье сердце падало в желудок). Дверь привычно лязгнула и отошла.
В прихожей сильнее обычного пахло проявителем и фиксажом — из приоткрытой дверцы кладовки-лаборатории. За дверцей зловеще рассеивал красный свет фотофонарь.
На фоне этого света возник, будто Мефистофель, тощий Лев Семенович Гольденштерн.
Видимо, у Лодьки был такой покаянный вид, что Лев Семенович сразу спросил:
— Лодя, с тобой что-то случилось?
— Случилось… — И Лодька ощутил, как уши наливаются краснотой, будто впитывают свет горячего фотофонаря.
— Подожди… Я кажется догадываюсь! Ты, наверно, потерял книгу, которую взял утром! Да? Ну, не убивайся так. Их еще много, книг-то… И вообще, как говорится, утрата материальных ценностей не должна служить причиной душевных потрясений…
Лодька зажмурился.
— Лев Семенович, я не терял книгу, я… — И будто ухнул головой в ледяную бочку, как Славик Тминов зимой: —…я украл у вас порох…
— Что?! — изумленно воскликнул Лев Семенович. Его всегда высокий голос прозвучал сейчас особенно тонко.
— Да… — выдохнул Лодька.
Лев Семенович взял его за плечи. Привел в комнату. Сел на стул, Лодьку поставил перед собой — тощего мальчишку в потрепанном вельветовом костюме, с обмякшими плечами, повешенной головой и ушами, которые теперь горели сами, как два фотофонаря.
— Так… По порядку… Ничего не понимаю. Излагай.
И Лодька (почти счастливый от того, что, несмотря на весь ужас, черта преодолена) стал излагать. Про жестяной самолетик, который надо было испытать; про то как пообещал достать порох для «горючки» и побежал сюда; про то, что пришел и «жду, жду, а вас нет, а ребята там, наверно, думают, что я наболтал и смылся… ну я и подумал: всего-то щепотку…»
— М-да… — Лев Семенович поскреб ногтем впалую щеку. — Ситуация… Вообще-то я сам виноват: нельзя оставлять боеприпасы в столь доступном месте…