Шрифт:
И.Грекова
Дамский мастер
1
Я пришла с работы усталая, как собака. Мальчишки - ну, конечно! играли в шахматы. Это какая-то мужская болезнь. Я сказала:
– Черт знает что такое! Опять эти дурацкие шахматы. До каких пор?
На столе было типичное свинство. Пепельница разбухла от окурков. В пивных бутылках медленно надувались и лопались гигантские пузыри.
– Типичные свиньи, - сказала я.
– Дела у вас нет, что ли? И это накануне сессии...
– Лапу, - подобострастно сказал
– Не будет тебе лапы. Свиньи, иначе не назовешь. Приходишь домой как в кабак. Хоть бы один раз пепельницу за собой вынесли! Неужели я, пожилая женщина...
– Прикажете возражать?
– спросил Коля.
– Прекратить хамство!
– крикнула я.
– Лапу, - потребовал Коля.
Мне улыбаться совсем не следовало, но губы как-то сами разъехались, и я дала ему руку.
– Не ту!
– заорал Коля как оглашенный.
– Левую, левую!
(Левая ценится дороже - на ней родинка.)
– А мне и правая хороша, мы - люди маленькие, - сказал Костя.
Я дала ему правую. Оба прицеловались - каждый к своей руке. Две наклоненные головы. Соломенно-желтая и угольно-черная. Дураки мои. Сыновья мои. Только не думайте, что вы дешево отделались. Я еще сердита.
– Сейчас же убрать со стола!
– крикнула я, чтобы не демобилизовываться.
Костя, кряхтя, взвалил на плечо пепельницу, Коля стал вытирать стол какими-то брюками.
Голодная я была, как собака.
– Обедали?
– Нет. Тебя ждали.
– А дома что-нибудь есть?
– Ничего. Сейчас сбегаем.
– Нет, это черт знает что такое, - сказала я, распаляя себя.
– Неужели же...
– ...ты, пожилая женщина...
– услужливо подсказал Коля.
– Да! Я! Пожилая женщина!
– заорала я.
– Да, черт возьми! Пожилая! Работающая! Вас, дураков, воспитывающая!
– Но, заметьте, не воспитавшая, - скромненько вставил Коля.
– Да, к сожалению, не воспитавшая! Вся жизнь к черту! Ни за грош пропала жизнь!
– Не гоношись, подруга, - миролюбиво сказал Костя.
Я взяла бутылку и хотела бросить на пол, но не бросила.
– Нет, хватит с меня этого кабака. Уеду от вас. Живите сами.
– Живи и жить давай другим, - снова ровненьким голоском сообщил Коля.
– Довольно дурацких замечаний! Я говорю серьезно. Жизнь - не цирк.
– Как вы сказали?
– переспросил Костя.
– Жизнь - не цирк? Разрешите записать.
Он вынул записную книжку, послюнявил карандаш и нацелился.
– Жизнь... сами понимаете... жизнь... не... цирк, - записал он.
– И вообще, - перебила я его очень громко, - мне это все надоело! Надоело! Понятно вам? Уеду в Новосибирск. Или, еще лучше, выйду замуж.
– Ото!
– заметил Костя.
– Это дает!
– А что? По-вашему, я уже не могу ни за кого выйти замуж?
– Только за укротителя, - сказал Коля.
Тьфу,
Я вышла и хлопнула дверью.
Молока бы выпить, что ли. Я открыла холодильник. Он был пустой и обросший, с одной-единственной увядшей редиской на второй полке. Не холодильник, а склеп. Никакого молока, разумеется, нет и в помине. А утром было. "Спороли", как говорила покойная няня.
...Нет, хватит с меня этого, хватит, думала я, расчесывая волосы и со злобы выдирая целые пучки. Не могут два молодых идиота сами о себе позаботиться, не говоря уж о матери... Подумаешь, "лапу"! Лижутся, а мать голодная. Надоело все, надоело... И эти волосы дурацкие, ни два ни полтора; полудлинные, неухоженные... А сколько седых появилось! И все на каких-то нелепых местах, например, за ушами, не то что у людей, те благородно седеют - с висков... Глупо седею, бездарно. А эти самодельные букольки на лбу! Сама, старая дура, на бигуди закручивала. Спать больно, плохо...
...Не буду им готовить обед, пусть сами о себе заботятся...
А с волосами этими что-то нужно делать. Остричься, что ли? Жалко... Уже года три, как отращиваю, столько трудов пропадет... Нет, хватит, остригусь. "Остригусь и начну" - так говорил мой папа. Беспокойно жил мой папа, до самой смерти все хотел "начать"... "Остригусь и начну"...
– Я ухожу, - сказала я мальчикам.
– Куда?
– спросил Костя.
– Замуж, - ответил Коля.
2
А улица была прекрасная, вся в свежих каплях недавнего дождя. Листья на липах - светлые, новенькие, отлакированные, и поливальная машина катилась, сияя радугой, зачем-то поливая уже мокрый асфальт. Я купила мороженое и шла, покусывая твердую, украшенную розой верхушку. Зубы тихонечко ныли, но мне было хорошо так обедать - на ходу, мороженым. Что-то студенческое.
Ноги еще легки, весенний день еще длинен, люди идут, торопятся, много хорошеньких, остригусь и начну.
А вот и парикмахерская. В огромной витрине - фотографии девушек в масштабе три к одному, каждая натужно бережет прическу. Надпись: "Здесь производятся все виды обслуживания в порядке общей очереди".
Идти так идти. Я потянула высокую тяжелую дверь с вертикальной надписью: "К себе". Внутри пахло сладким одеколоном, паленым волосом и еще чем-то противным. Сидело и стояло десятка два женщин.
У, какая очередь! Может, уйти? Нет, решено, выстою.
Я спросила:
– Кто последний?
Несколько голов повернулось ко мне и не ответило.
– Скажите, пожалуйста, кто последний?
– Здесь последних нет, - сострила черномазенькая с задорным зубом.
– Крайнюю ищете, гражданочка?
– спросила пожилая, в голубых носочках, с седоватой мочалкой на голове.
– Крайняя будто за мной занимала, да ушла.
Руки у нее были красные, натруженные и тяжело лежали между колен.