Данэя
Шрифт:
24
Стало легче — и в отношении друг к другу, и в работе. Они приступили к закладке опытных посадок. Для начала — сравнительно небольшой участок, около десяти гектаров, на противоположном от входа в Первую пещеру берегу озера, рядом с местом его с Лалом первой посадки на планету.
Машины-роботы установили нужное количество мачт и надувные купола из специальной пленки, ограничивающей спектр проходящих внутрь лучей. Укладывались трубопроводы системы подземного питания корней. Расстилалась светочувствительная пленка, чтобы за счет поглощения «солнечного» света обеспечить
А потом началась посадка. В строгом порядке, обеспечивающем контроль за каждым деревом. Этой работой заправляла Эя.
Под высокими прозрачными куполами из «земли» торчали саженцы, которые должны стать первой рощей на планете: тоненькие, голые. Приживутся ли, зазеленеют? Оправдают ли надежды? Ждать надо, терпеливо ждать! Ничего пока не известно — никто еще не сажал леса на других планетах.
…Саженцы долго не проявляли никаких признаков того, что оживают. Казалось, холод космоса добрался до них в спецкамеры корабля и проморозил намертво. Но приборы, зорко и непрерывно следившие за каждым из них, говорили, что это не так. Просто, не сразу проходило действие обработки, позволившей сохранить их. Деконсерватор медленно, но верно проникал во все сосуды, клетки. Терпение — и еще раз терпение! Все пока идет нормально, и если ничего особого не случится, они распустятся, зазеленеют. Тогда насаждение лесов, озеленение планеты станет основным занятием пришельцев.
Деревья пробуждались. На нескольких топольках набухли почки.
И вот: первый листочек. Маленький, ярко зеленый, нежный, блестящий, липкий. Пахнет как!
Они осторожно приближали к нему носы, нюхали, ахали. И никак не могли отойти от него. Первая победа: листочек тополя!
«Ты молодой листок тополя весной!» Эя улыбается — счастливо, легко: впервые за долгое время. Почти год прошел.
Они уже успели ко многому привыкнуть: к планете, которую даже в мыслях называли Землей, ее голым ландшафтам, своей пещере. К небу, исключительно редко не закрытому облаками, и слишком частым дождям; к трем лунам, двигающимся по небу в считанные ясные ночи.
Привыкли, примирились с тем, что с ними нет Лала: это пришло не сразу — и что в их существовании было весьма мало радости.
Но в тот день смех впервые прозвучал за их столом, и Дан уселся за оркестрион. Было близко еще одно радостное событие — пуск оксигенизатора: менее чем через неделю. Они чувствовали себя полными надежд.
И в тот день Дан рискнул спросить:
— Не пора ли нам сотворить ребенка, Эя?
И сразу все опять стало тягостно напряженным, лицо Эи нахмурилось:
— Зачем ты возвращаешься к этому?
— Почему ты так говоришь?
— Лала больше нет. Я готова была сделать это для него. А мертвым нужна только память о них — и больше ничего.
— А его идеи? То, что он говорил? Оно тоже умерло вместе с ним? Ты так думаешь, да? В таком случае ты ошибаешься: пока жив я — и для меня живо все, что он сказал! Его идеи — величайшие идеи: Лал, наш учитель — добрый гений человечества, в котором как
— Мы просто слишком любили нашего Лала — поэтому верили во все, что считал правильным он. Не знаю, Дан, но я не раз снова думала о том, что он говорил. Слишком много сомнений. Главное: уверен ли ты, что будущая жизнь неполноценных, какой ее хотел сделать Лал, будет счастливей нынешней, когда они, не понимая своего положения, не чувствуют себя ущемленными по сравнению с другими?
— Уверен, что она будет более достойной человеческих существ. И понимаю, что у человечества нет другого выхода. К чему мы двигаемся? К полной дегуманизации.
— Можно ли это утверждать так категорически?
— Да! То, что происходит на Земле, ужасно! Чем мы лучше рабовладельцев? Намного ли отстали в бесчеловечности от римлян с их высочайшими строительным и инженерным искусством, правом, науками, поэзией — и гладиаторскими боями?
Она продолжала держать голову опущенной вниз.
— Это наш долг: пойми! Он погиб, не успев сделать задуманное — но живы мы: ты и я, самые близкие ему люди. Если есть в тебе сомнения, то пока просто поверь — уже не ему, а мне: я прожил очень долгую жизнь, я понимаю, что он прав, наш Лал. Он был величайшим мыслителем, превзошедшим всех своих современников и прозорливостью и величием души: он первый восстал против вновь проникшего неравноправия людей. И мы должны — нет, обязаны сделать задуманное им за него, если не хотим предать его. Именно, предать! Слышишь, Эя?! — он почти кричал, сжав кулаки. И ненавидел ее в эту минуту.
Но она только подняла голову и спокойно покачала ее:
— Нет, Дан. Это страшная планета, и гибель все время подстерегает нас. Здесь страшно давать жизнь ребенку. Разве мало жертвы, которую мы принесли за появление на ней?
— Эя…
— Как в древней легенде, которую он рассказывал: грозные боги неведомого мира потребовали от путников кровавой человеческой жертвы и, получив ее, умилостивились и дали им успех и удачу. — Она — не кричала: говорила тихо, ровным голосом.
Дан с отчаянием чувствовал, что ее не убедишь. И ушел к себе.
Эя отлично понимала, что он ее не оставит в покое. Всю жизнь ради науки он не щадил себя — сейчас не пощадит и ее, раз считает это необходимым: он будет добиваться своего.
Ей будет очень трудно: сегодня она одержала верх, но дальше… Ведь это Дан, самый великий ученый Земли — также и для нее. И не только это: он самый близкий и дорогой ей человек. Единственный: Лала нет больше. Лал и Дан — ближе их никого не было никогда для нее; она готова была для них на что угодно. Но ребенок, здесь?
Конечно, метеоритная опасность не настолько велика. Метеорит, погубивший Лала, почти уникален: следов падения подобных — единицы. Здесь — не Луна, начисто лишенная атмосферы: газовая оболочка, в которой из-за отсутствия свободного кислорода не сгорают метеориты, тем не менее успевает значительно погасить их скорость. Космическая пыль и мелкие метеориты практически не опасны, более крупные — слишком редки. Они почти избавились от страха перед ними: не одевают скафандры-панцыри — считают, что достаточно легких, из мягкой пленки.