Данэя
Шрифт:
– До чего же вы додумались?
– В том-то и дело, что не додумались – а натолкнулись: на старинный метод, применявшийся ещё в ХIX веке – ланкастерское взаимное обучение[2]. Педагог занимается с наиболее способными учениками, – те, в свою очередь, с менее способными. Мы эту систему используем частично: ведем основные занятия со всеми, а в дополнительных – ощутимую часть передаем более способным ученикам. Результаты, в общем – обнадеживающие.
Но, пока, подобная система опробована лишь на ранних стадиях обучения – до того, как дети распределены по учебным
– И ты видишь в этом радикальное средство ликвидации разногласий в среде педагогов?
– Ну конечно! Большинство опять будет с нами, как во время борьбы против отбраковки. А что?
– Я вижу ещё один аспект, не менее важный: будет сглаживаться непонимание людей с разным уровнем способностей. Мы недостаточно обращали внимание на это: слишком многое изначально коренится и в подобном группировании во время обучения.
– Нужно добиваться введения совместного обучения. Пусть для педагогов это будет продолжением прежнего движения.
– Сначала – более радикальные вопросы, но об этом мы тоже не забудем: то, что ты нам сообщила, уже вторая удача сегодня.
– А первая? – спросил Ли.
– Он вам расскажет, – кивнул Дан в сторону Ги.
Разговор перешел на предстоящий суд над Ги, и Альд стал рассказывать об опытах, производимых на “Дарвине”. Дзин порой коротко комментировал его слова.
– Не только в космосе производят подобные опыты. И – не только над неполноценными.
– То есть?
– Пользуясь почти бесконтрольным управлением всем воспроизводством человечества, они ведут подбор пар таким образом, чтобы сохранить требующееся качество потомства.
– ?
– Более или менее стабильно поддерживается появление необходимого количества людей с отставанием в развитии – которые могут быть отбракованы. Количество их превышает вероятный, с моей точки зрения, минимум, который может быть достигнут за счет подбора. Похоже, специально делается – в целях нормального функционирования общества, как они выражаются. Впрочем, это пока лишь догадка: у меня очень мало фактов – лишь то, что сохранилось от времени до появления того злополучного отчета. Потом я был отстранен от прямого участия в делах воспроизводства.
– Если мы добьемся допуска к Архиву воспроизводства, смог бы ты доказать свое предположение?
– Возможно, что да. Но будет ли в этом смысл? У них ведь найдется немало контрдоводов.
– Каких конкретно?
– Воспроизводство совсем без генетического подбора пар вряд ли даст меньшую долю детей, отстающих в развитии, – боюсь, тут они будут правы: это слишком вероятно.
– Скажи, Дзин: как ты думаешь, почему они стремились сохранить необходимое количество неполноценных за счет отбракованных, а не потомственных? Ведь потомственные обеспечивают более высокие функциональные
– Безусловно.
– И всё же...
– Мне трудно будет ответить на твой вопрос, академик Дан. Но, думаю, дело в том, что преимущественное применение потомственных в настоящее время ещё невозможно. Ты сам не раз повторял, что Лал Старший говорил: существующее неравенство не воспринимается как социальное явление. Внешне: прежний строй, основанный на всеобщем социальном равенстве, вошедшем в плоть и кровь сознания всего человечества – сохранился. Неполноценные – лишь печальное исключение. Возникшее только благодаря отсутствию способностей, позволяющих стать полноценными членами общества: это – их беда, и только. Они рождаются, как и все, и вначале ничем не отличаются от других в смысле будущих возможностей. И за счет этого – сохраняется иллюзия существования социального равенства. Иначе – пока невозможно.
– Но ты считаешь: со временем – если существующий порядок не исчезнет – преобладающее использование потомственных может стать возможным?
– Боюсь, что да. Социальное равенство уже может перестать казаться неотъемлемо необходимым принципом существования человеческого общества. Но сейчас – ещё прошло слишком мало времени для этого. Пока ещё – держится иллюзия существования всеобщего социального равенства, – повторил Дзин. – Ты улыбаешься: почему?
– Ты будто повторяешь слова самого Лала.
– Я ведь много думал об этом. Мне почему-то хотелось помочь тем людям, которые не могут становиться полноценными.
– И у тебя были – эти мысли – ещё до того, как ты узнал идеи Лала?
– Были. Но его идеи позволили им приобрести четкость. Если бы я не боялся оказаться в одиночестве... Не пойми меня превратно: то, чем я занимаюсь, настолько специфично, что понять его по-настоящему могут только мои коллеги. И Йорг в свое время сумел таки сломить меня, – к счастью, не до конца.
– Ты провел немало слишком нелегких лет.
Дзин кивнул: казалось, он исчерпал сегодня все силы, и даже говорить уже ему было трудно. Вероятно, ему следовало отправиться домой и заснуть, но он продолжал сидеть: уходить не хотелось – сегодня как никогда не чувствовал себя тоскливо одиноким.
– Ты вовремя пришел к нам: то, что ты сказал, поможет мне в выступлении на суде. Многое понимаешь: возможно, даже то, о чем Лал имел возможность лишь догадываться. Надеюсь, ты не откажешь мне ответить ещё на некоторые вопросы?
– Только не сегодня.
... Милан почти не принимал участие в общем разговоре, поэтому мало кто обращал на него внимание: никто не заметил, как блеснули его глаза, когда услышал он первые же слова Дзина. Если бы он не был связан обещанием, данным Йоргу, не считал бы себя обязанным скрывать то, что раскрыл тот во внезапном порыве откровенности!
Конечно: Дзин и не подозревал, что то – всего лишь подозреваемое им – давно отчетливо осознавал Йорг. И возможно – не один он. Но Йорг – хотел. Хотел продлить существующий социальный порядок: чтобы мысль о равенстве успела превратиться в анахронизм.