Данэя
Шрифт:
Тогда – можно было бы перейти на преимущественное использование потомственных. Или на сплошное. А те – кто, всё же, отставал бы в развитии, даже если бы системой подбора пар удалось свести их количество к предельно возможному минимуму? Их: продолжали бы использовать? Или, считая мало пригодными по сравнению с потомственными, просто уничтожали бы? Весьма возможно! Чувство жалости – то, что таким, как Йорг, совершенно не знакомо: ледяной взгляд его глаз вдруг живо возник в памяти.
А – несмотря на его, Милана, молчание – правда найдет себе выход: уже находит! Даже если Йорг лишь раз в жизни, только одному ему, раскрыл свое кредо –
Лал понял слишком многое, но, не будучи генетиком, мог о некоторых вещах лишь догадываться – Дзин в состоянии доказать их. Милан с восхищением смотрел на него; колебания, мысль о собственном приоритете, о славе – казались страшно далекими, непонятными: об этом совершенно не хотелось вспоминать.
63
Йорг больше не пытался заснуть. А так необходимо: завтра начало суда над Ги – нужны силы для этого первого дня открытой битвы. Заставлять себя заснуть ни к чему не приведет: это он знал слишком хорошо. Он боялся и применить какое-либо из искусственных средств: они могут оказать расслабляющее последействие. Настой лимонника утром – так будет много лучше.
Завтра и он, и Дан заговорят во весь голос, в открытую – завтра наступит конец всем предыдущим недомолвкам. Скрестится оружие слов, доказательств, аргументов. Начнется битва, и каждый назовет противника. Война: жестокая, беспощадная – хоть и бескровная. Дан – нападающая сторона; его, Йорга, дело – оборона и контратаки. Ужасно много аналогий с настоящими войнами давным-давно ушедших эпох.
Последнее время Дан и иже с ним провели то, что можно сравнить с массированной артиллерийской подготовкой. Премьера “Радуги” и предшествующая ей серия передач по всемирной трансляции программы “Новостей”: подобранные и смонтированные Полем хроникальные киноматериалы времен Второй мировой войны. Йоргу были слишком ясны их намеки: особенно – в кадрах об опытах, производившихся нацистскими врачами и учеными над людьми.
В их передачах оказалось, впрочем, кое-что полезное для него. Упоминание о Ницше – философе, которого знали лишь немногие: те, кто занимался историей философии. Этот напрасно забытый мыслитель сильно заинтересовал его. Правда, времени в обрез, чтобы достаточно подробно познакомиться с его произведениями, но и то крайне немногое, что он успел просмотреть, представляло немалую ценность.
С основной сущностью его взглядов нельзя было не согласиться. В праве сильнейшего. Только не в том смысле, в каком понимали Ницше его тогдашние последователи с их бредовыми расовыми теориями. Лишь теперь, когда человечество достигло величайшего уровня интеллектуального развития, смысл идей Ницше – в очищенном от вульгарных наслоений виде – снова приобретал значение.
Высочайший интеллектуальный уровень доступен не всем, и соответствие интеллекта этому уровню – та истинная сила, которая дает абсолютное право безраздельно пользоваться теми, кто стоит ниже его. Ибо это – в интересах всего человечества. Как биологического вида. Так велит природа. И в таком виде он принимает взгляды Ницше.
Эти мысли сколько-то успокоили его. Потом в памяти снова замелькали кадры хроники Второй мировой войны. Бегство Эйнштейна – из-за преследования его как не арийца: накладки тогдашнего варварства – высшее право интеллектуальной силы ещё не было понято и признано. Понимали ли его тогда сами
И сразу закрыл глаза: нет, Эйнштейн не признавал никакого – своего, высшего – права! Слишком выразительно говорили это его глаза, отчего-то грустные. И улыбка, такая... Как они любят это называть? А, да: добрая. И страшно похожая на ещё чью-то. Дана!
Йорг открыл глаза. Ошибки не было! Действительно: что-то похожее во взгляде того и другого. Дан – гений того же масштаба, что и Эйнштейн: кошмарнейший парадокс состоит в том, что именно против него – имевшего в силу своего гения наибольшее право главенствовать, более других обязанного защищать существующий порядок вещей – приходится бороться.
Он – своим преждевременным открытием нарушил ситуацию, породившую процесс преобразования человечества, столь благодатный, несмотря на мучительность условий, создавших его. И сознательно затем выступил против этого, чтобы всё разрушить и уничтожить.
Но пусть не рассчитывает на победу! Его актив: огромная популярность самого крупного гения Земли, вырвавшего человечество из научного кризиса, покорителя Земли-2, первого вступившего в Контакт – и неизжитые атавистические потребности, создавшие сторонников его. Но – против всё, к чему люди уже прочно привыкли. Дан вряд ли и рассчитывает на легкую победу.
И – всё же – сколько-то отступить перед ним придется. Главное – не допустить их полной победы: он когда-то сказал об этом Милану под действием непростительного порыва.
То, что Милан, зная об этих мыслях, находится среди его врагов – несмотря на обещание молчать, которое он, несомненно, выполнит – сильно усложняло положение Йорга. Придется быть вдвойне осторожным, избегать хоть каким-либо нечаянным словом высказать то, что люди ещё не скоро смогут отчетливо осознать и признать как единственное истинное: они пока ещё не созрели для этого. То, что – первым – понял только он один, ещё способно оттолкнуть их от всего, что есть – против чего выступил Дан. Что он должен в любом случае отстоять и сохранить.
Страшно, что с ним теперь и Дзин. Слишком хорошо разбирается в том, что является делами генетиков. И он не связан обещанием молчать, как Милан.
... Ночь казалась мучительно долгой.
“А спит ли Дан?” – подумал Йорг, когда небо уже начало чуть-чуть сереть. Только сейчас он заметил, что так и не выключил портрет Эйнштейна.
Поспешно сделав это, включил воспроизведение одной из самых любимых вещей: увертюры Вагнера к “Тангейзеру”.
Они прилетели домой поздно: одно из последних публичных собраний сторонников идей Лала, проходивших в эти дни повсеместно, было устроено в другом полушарии.
Он лежал, не двигаясь, чтобы не потревожить Эю, пока по её дыханию не понял, что и она не спит, – тогда он пошевелился.
– Спи, Отец! Ты завтра должен быть полным сил, – тихо сказала Эя.
– Буду, Мама!
Они больше не говорили – молча лежали, держа друг друга за руку. Но забытье пришло лишь перед рассветом – и сразу заполнилось сновидением.
... Дану был один. В рубке звездолета, где-то в Дальнем космосе. В руках скрипка, и откуда-то появляется Лал. Но не один: с ним Ромашка – несущая на руках ребенка, похожего на нее и на Лала.