Дангу
Шрифт:
— Эх-ма, вот горе-беда, сколь товару хорошего пропало, — бормотал он, — и прибытку уж не будет! Да, ладно, живой хоть…
Голова еще немного гудела, ногу дергало, но он постепенно начал согреваться, и его стало клонить в сон.
Видения и образы чередой возникали перед Семеновым, унося его в далекую родную Россию, любимую Новгородчину. Вот ему вроде почудилось, что его окликнула ласковым тихим голосом жена Авдотья. Будто бы она подает ему горячий, только что испеченный душистый каравай ржаного хлеба, и
Видение исчезло, Григорий очнулся от забытья, застонал, ногу снова нестерпимо заломило. Страшно хотелось есть.
А вот чудится ему, что стоит он по грудь в хлебном поле, и хорошо-то как! Теплый летний день, голубое небо с облаками-барашками, яркое солнце, и тут вдруг, откуда ни возьмись, бегут со всех сторон дети его, целуют да обнимают. Ванятка, Петр да Аннушка с Дарьей, все ладные такие, красивые, мальчики в рубашечках-косоворотках, подпоясанных малиновыми кушаками, в сапожках мягких, а девочки в сарафанах пестрых. Хохоту, шуток полно, и валятся все вместе на теплую землю, а над ними только золотистые колосья ржи шуршат на ветерке да кланяются васильки синими головками.
Тут и другая картина встает перед ним, сменяя прежнюю. Зима. Вроде он на розвальнях дрова вывозит из лесу. Кругом снега искрятся под медно-красным февральским солнцем, белыми шапками прикрыты деревья и кусты, мороз щиплет за нос и щеки. «Но-о-о, милая!» — подстегивает вожжами Григорий. Лохматая лошаденка Ганька резво тянет сани. Пар от дыхания садится белесым инеем на ее морду. Полозья скрипят по снегу, дорога, извиваясь меж холмов, спускается к речной долине и взбегает на обрыв, где видны уже избы родного села Пеньково.
Снова появляется из тумана Авдотья, и вроде бы опять лето. Она кланяется ему низко и показывает что-то на земле. И уже это не Авдотья, а друзья-приятели Салим и Тенгиз машут руками и куда-то зовут с улыбками. Все окончательно мешается в уставшем мозгу Григория, и он постепенно погружается в тяжелый, тревожный сон.
Звезды потускнели на ночном небе, а потом и вовсе исчезли, и над гребнями гор на востоке заалело солнце, разливая свет и разогревая остывшие за ночь землю и воздух. Занимался новый день.
Григорий, просыпаясь, зашевелился под своим халатом, заохал, запричитал, освобождая руку. Откинул воротник с головы, чтобы осмотреться, и застыл в немом изумлении.
Перед ним на плоском камне лежала кучка белых, толстых кореньев, несколько каких-то плодов красного цвета и тушка крупного зайца. В некотором отдалении неподвижно стоял вчерашний незнакомец и внимательно, без каких-либо признаков страха, смотрел на Григория.
Словно не было прошедшей ночи, и будто бы совсем не спал Григорий.
Заметив у человека на шее крестик с цепочкой, купец изумленно воскликнул:
— Батюшки! Свой, православный! Ты кто будешь, отрок? Откуда ты,
Дангу молча продолжал смотреть на Григория.
— Да что ты молчишь? Инда глухой, что ли? Ой, забыл я, что по-расейски не разумеешь!
Дангу покачал головой и показал пальцем на еду, лежавшую перед Григорием. И только сейчас тот понял, как был голоден. Ведь он не ел целые сутки. Коренья и фрукты оказались вкусными и были уничтожены за несколько минут. К зайцу Григорий не притронулся.
— Не ем я сырого мяса! Прости ты меня! А теперича, добрый человече, помоги мне добраться до фортеции, что в Балтале. Разумеешь? Бал-тал, Бал-тал! — четко произнес Григорий. Показал на себя, потом махнул рукой в сторону зеленых хребтов Кашмира и попытался привстать. Но охнул и скорчился.
В глазах у него потемнело, и он едва не потерял сознание от адской боли. Нога, проклятая нога! Она раздулась, как бревно, и совсем не сгибалась. Рана на бедре затянулась и больше не кровоточила, но приобрела сине-черный цвет.
Утреннее солнце быстро нагревало воздух. Стало тепло. Пока Григорий приходил в себя от безуспешной попытки встать, Дангу лихорадочно соображал, что ему делать дальше. Мысли проносились одна за другой. Этот ми совсем не страшен и настроен вполне дружелюбно. У него доброе и открытое лицо. Он нравится Дангу. В нем все интересно, странный язык и гау у него на шее. Такой же, как у него. Но надо уйти в безопасное место. Вместе с ним. А он не может ходить. Он ранен. Что же делать?
В это мгновение острый охотничий слух Дангу уловил пока еще очень далекие незнакомые звуки. Это было цоканье лошадиных копыт о камни, звон металлических предметов и человеческие голоса.
Дангу вскочил на камень, поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы установить направление звуков. Да, точно, они доносились оттуда, с юга, с Великих Равнин.
Что же делать? Первой его мыслью было убежать. Но как же этот ми? Юноша уже успел к нему привыкнуть и привязаться. Бросить его? Нет, нет! Дангу спрыгнул с камня, обежал вокруг недоумевающего Григория и снова остановился, застыв на несколько секунд, весь превратившись в слух. Сомнений не было. Звуки приближались. Наверняка это были ми.
Дангу снова вскочил на камень, спрыгнул с него, затем вдруг подбежал к Григорию, схватил его легко, как ребенка, и вскинул на плечи. Григорий закричал от боли и потерял сознание — Дангу задел раненую ногу. И тут из складок халата на камни выпал пистолет. Дангу присел, удивленно уставившись на очередную диковинную вещь. Потом подхватил ее и сунул Григорию за пояс. Рассматривать было некогда. Вдруг вспомнил, что остался еще кинжал. Он повернулся к камням, где бросил его, подбежал, наклонился, не спуская с плеч Григория, взял и стал быстро спускаться в боковую долину перевала.