Дантон
Шрифт:
Уже накануне умеренные поспешили отмежеваться от демократов: все «люди восемьдесят девятого года» во главе с Барнавом и Александром Ламетом покинули Якобинский клуб и основали собственное общество – Клуб фельянов. 17 июля окончательно закрепило новый водораздел.
На следующее утро Байи с трибуны Ассамблеи громогласно заявил:
– Совершено было преступление, и был приведен в действие закон. Смеем уверить вас, что это оказалось необходимым… Мятежники провоцировали силу; на их головы пала кара за их преступления…
Ложь была встречена аплодисментами.
Затем последовали кары.
Газеты прогрессивных журналистов – Марата, Бриссо, Демулена – были разгромлены и запрещены. Более двухсот человек подверглись арестам.
Оформили новый ордер и на арест Дантона.
Однако с задержанием трибуна почему-то не спешили. Хотя правительственные агенты разнюхали, где он проживает, и делали насчет его запросы в Париж, верховные власти не торопились с ответом.
По-видимому, благорасположение Ламета продолжало делать свое дело.
Итак, новый период в политической жизни Дантона закончился новым кризисом. Причем кризис этот был много более тяжелым и затяжным, чем после дела Марата. Беглец и изгнанник, потерявший должность, не сумевший столковаться с власть имущими и обманувший доверившихся ему людей, – так должен был выглядеть Жорж Дантон перед всяким сторонним наблюдателем.
Но сам он думал иначе. Он не считал, что есть основания для хандры или угрызений совести.
Конечно, все получилось не так, как он хотел. Но он стал много опытнее. Он лучше научился понимать интригу и более четко осмыслил свое поведение на будущее. Он твердо усвоил, что с верхами он не столкуется, что те никогда не примут его в свою среду. Значит, по-прежнему надо ориентироваться на народ. Но, с другой стороны, он разглядел и слабое место, «сильных мира сего»: их можно было морочить и с них же тянуть деньги!.. Одним словом, он укрепился в мысли о том, что главное в политике – игра, игра, как на бирже или за зеленым сукном: кто ловче и умнее ведет свою партию и кому, сверх того, везет, тот выигрывает; но и от проигрыша не стоит приходить в уныние, ибо всегда есть следующая партия, где можно отыграться.
А главное, он стал ведь богатым человеком! Теперь он располагает солидной недвижимостью, и никто не может ее отнять: правительства приходят и уходят, а собственность остается и приумножается.
Так полагал Дантон, и эти мысли убаюкивали его в дни изгнания.
В это же время другой деятель, соратник Дантона по клубу, собирал разгромленные силы демократов, чтобы продолжать борьбу.
Он имел смелость сказать на одном из следующих заседаний Ассамблеи:
– Нам предстоит впасть в прежнее рабство или снова браться за оружие!..
Деятель этот стал постоянным оратором и подлинным вождем якобинцев.
Он не юлил между политическими группировками, не страшился репрессий и не дорожил благами жизни: справедливый глас народа
А когда Учредительное собрание закончило свои труды, народ поднес своему любимому депутату гражданский венок и с пением патриотических песен провожал его до дверей его жилища.
Этот человек смело смотрел в будущее. Он видел впереди не деньги и поместья, но равенство и добродетель освобожденных граждан.
Звали его Максимилиан Робеспьер.
События 17 июля были не только вехой в жизни Дантона. Они сделались важным рубежом в ходе революции.
В этот день буржуазия не просто расстреляла безоружную толпу. Она убила веру в себя, в свою Ассамблею, в свою конституцию.
Ее победа оказалась пирровой победой.
Раскол бывшего третьего сословия завершился.
До бойни на Марсовом поле народ сомневался в новых правителях, но был готов оказать им помощь против насилия со стороны старого режима.
Теперь в глазах народа король, Байи, Лафайет или Барнав стоили друг друга: это были враги, враги ненавистные, смертельные, пролившие народную кровь, враги, мир с которыми стал невозможным.
Кровь Марсова поля осталась вечной памятью и укором для сыновей, братьев и отцов погибших.
И борьба отныне должна была продолжаться до тех пор, пока эта кровь не оказалась бы отмщенной.
5.
НА ФОНАРИ АРИСТОКРАТОВ!
(СЕНТЯБРЬ 1791 – АВГУСТ 1792)
Я буду защищать конституцию
К этой речи Жорж Дантон готовился особенно тщательно.
Он, всегда говоривший экспромтом, вдруг вооружился пером, причем взвешивал каждую фразу, каждое слово.
Слишком многое было брошено на чашу весов.
После событий 17 июля его политической карьере, казалось, пришел конец. Всякий благоразумный буржуа на его месте, пожалуй, предпочел бы успокоиться, затихнуть и уйти в свои частные дела.
Но кипучая натура Жоржа не могла примириться с подобным исходом. Из своего далека он жадно прислушивался к тому, что происходило в Париже. И как только горизонт начал чуть-чуть проясняться, он снова ринулся в гущу событий.
Двенадцатого сентября он появился в столице и занял свое место среди выборщиков секции Французского театра. Забыл ли он об ордере на арест? По-видимому, опальный политик не слишком его страшился. Он знал, что делает: через два дня правительство опубликовало декрет об общей амнистии…
Правда, в Законодательное собрание Дантона все же не выбрали. «Активные» остались верны себе. Но он с яростным удовлетворением видел, как один за другим низвергались его враги. Первым подал в отставку Лафайет: после 17 июля его положение стало безнадежно двусмысленным, и гордый генерал предпочел временно удалиться в свое поместье. За Лафайетом последовал и Байи. Парижане не очень тосковали об его уходе. На место мэра был избран бывший депутат Учредительного собрания Жером Петион, соратник Робеспьера.