Дантон
Шрифт:
И еще одно обстоятельство сразу же привлекло внимание главы жирондистской партии.
Он и его друзья прекрасно видели, что войну с Европой одновременно приветствовали бы две взаимопротивоположные силы: королевский двор и народ.
Вот тут-то и следовало искать ключ к успеху всего предприятия!..
После вареннского конфуза Людовик XVI и его окружение пришли в замешательство. Но оно оказалось недолгим. Крупные собственники, как обычно, поспешили на помощь оскандалившемуся монарху. Он был реабилитирован и обласкан, в честь его гремели аплодисменты и
И, быстро оправившись от испуга, придворная камарилья снова вступила на путь заговоров.
Теперь все ставки делались на открытый вооруженный конфликт.
Король и королева полагали, что если вспыхнет война, то вне зависимости от ее исхода их ожидает победа.
Если война будет развиваться успешно для Франции, тогда, опираясь на верный генералитет и послушный офицерский состав, король-победитель закроет клубы, разгонит Собрание и восстановит Старый порядок.
Если же война окажется проигранной, – ну что же! – тогда можно будет добиться совершенно аналогичного результата, опираясь на штыки интервентов.
В этом превосходном плане аристократы не учитывали лишь одной силы, силы, которой во всех случаях было суждено играть главную роль: революционного народа.
Но вот что любопытно: революционный народ, так же как и его непримиримые враги, рвался к войне.
В глазах простых людей внутренняя контрреволюция неразрывно переплеталась с внешней.
Народ знал о зарубежной деятельности эмигрантов, знал о Пильнице и прочих демаршах европейской реакции.
Народ полагал, что голод и дороговизна, царившие в стране, в значительной мере связаны с происками зарубежных агентов.
Народ, полный революционного патриотизма, горел желанием прорвать кольцо врагов и стереть с лица земли ненавистных тиранов.
Все это хорошо разглядели и учли бриссотинцы.
Двадцатого октября 1791 года Бриссо впервые поднялся на трибуну Законодательного собрания. Свою речь против роялистов-эмигрантов он читал в заносчивом тоне, сильно злоупотребляя восклицаниями и угрозами.
Он доказывал, что Франции нечего трепетать перед феодальной Европой. Монархи угрожают? Но ведь дальше угроз они не идут. И не идут потому, что страшатся французского патриотизма и ненадежности собственных народов!
– Заговорим, наконец, языком свободной нации! – надрывался Бриссо. – Пора показать миру, на что способны освобожденные французы!..
Речь была встречена бурными аплодисментами.
Так началась кампания жирондистов за войну.
В печати, в Собрании, в Якобинском клубе, при каждом удобном случае и без него Бриссо, Верньо, Гюаде и их товарищи на разные лады твердили одно и то же:
– Война необходима, чтобы утвердить и закрепить революцию!.. Война – это национальное благодеяние!.. Война освободит Европу и навсегда покончит с тиранами!..
Эти писания и речи звучали столь патриотично и так отвечали революционному духу народа, что бриссотинцы в несколько месяцев стали самой популярной партией. Им верили, за ними шли, на них уповали.
Между
В основе тяги к войне, которую испытывала торговая и промышленная буржуазия, лежало стремление к экономическому могуществу. Крича о революционной войне и мировом пожаре, промышленники и торговцы думали о новых районах сырья и рынках сбыта. Попутно они отвлекали народ от мыслей о лишениях и нужде; внешняя война должна была вывести буржуазию из внутренних затруднений.
Что же касается лидеров, заседавших в Ассамблее, то, выполняя волю их пославших, они играли и свою собственную игру.
Они превращали народ в пробойную силу для своих честолюбивых комбинаций: ведь с помощью народа можно было сдержать и парализовать всех противников!
Они одновременно и устрашали и заинтересовывали монархию. Им было безразлично, из каких соображений король желает войны. Им было важно, что он ее желает. А раз так, то для него единственный выход – покинуть фельянов и столковаться с новой партией, которая готова идти тем же путем, что и он, и за которой следует народ. В случае успеха сговора бриссотинцы, уже господствовавшие в Собрании, наверняка получили бы и министерство!..
Но вдруг на пути у всех этих размечтавшихся господ оказалось препятствие.
Против Бриссо встал Робеспьер.
Максимилиан Робеспьер долго прислушивался к воплям жирондистов, прежде чем принял решение.
Вначале он был удивлен. Ведь Бриссо как будто выглядел соратником и патриотом. Потом удивление сменилось гневом. Человек редкой проницательности, он все понял.
И Неподкупный, отдавая полный отчет в сложности своего положения, начал неравную борьбу с Жирондой.
Первый раз он выступил против войны 12 декабря. Шесть дней спустя в ответ на очередную тираду Бриссо Робеспьер произнес у якобинцев блестящую разоблачающую речь. Его мудрые и веские слова не могли не приковать внимания слушателей.
– Прежде чем вторгаться в политику и во владения государей Европы, – сказал он, – обратите ваши взгляды на внутреннее положение страны; приведите в порядок свои дела, прежде чем нести свободу другим!..
Робеспьер прекрасно понимал, что война рано или поздно начнется. Но он считал, что содействовать ее ускорению безрассудно, и если не спешат союзники, то еще меньше оснований для спешки может быть у французов.
Главное зло, подчеркивал Робеспьер, не за рубежом, а во Франции, в Париже, возле трона, на самом троне. Пока контрреволюция орудует в правительстве, развязывание войны – не более чем авантюра. Король, его министры, генералы, офицеры – очевидные предатели и делают ставку на интервенцию. Для того чтобы победить, нужно в первую очередь ликвидировать внутреннюю опасность; без этого война не приведет ни к чему, кроме поражения.
Невзирая на сопротивление разъяренной Жиронды, Робеспьер бесстрашно продолжает борьбу.