Дар Афродиты
Шрифт:
Дмитрий Федорович понимал, что его старинный друг специально заказал сей морской продукт, дабы напомнить ему о минувших днях молодости. Гости неоднозначно прореагировали на устриц: кто-то решил попробовать, а кто-то — не искушать желудок непривычной едой. И как окажется в дальнейшем, последние поступили весьма благоразумно.
Дмитрий Федорович подцепил устрицу специальными щипчиками и положил себе в тарелку. Мария Ивановна тотчас шепнула супругу:
— Не вздумайте и мне положить. Я эту гадость есть не буду…
— Но… —
— Никаких «но», — прошипела Мария Ивановна, накладывая в тарелку салат. — Кстати, почему эти улитки граф называет дарами Афродиты?
— Вы, право же! — негодовал будущий тесть. — Это не улитки! А дар Афродиты, оттого, что сия особа вышла из морской пены. Это такое эпическое сравнение. Просто граф человек начитанный и в молодости интересовался мифологией…
— А-а-а, — протянула Мария Ивановна, удовлетворившись ответом супруга.
Мария Ивановна старалась не смотреть на мужа, когда он щипчиками расправлялся с «дарами Афродиты» и затем поглощал их. У госпожи Погремцовой к горлу подступила тошнота, и она отпила вина из бокала.
Когда же гости насытились, хозяин произнес речь, в которой поблагодарил всех собравшихся и объявил, что намерен жениться на Наталье Дмитриевне Погремцовой. Тотчас взоры устремились на супругов Погремцовых. Дмитрий Федорович почувствовал, как многие из гостей, смотрят на него совсем по-иному, нежели ранее. «Еще бы, ведь я — будущий тесть самого графа Астафьева!» — гордо подумал он.
После ужина гости направились в бальный зал. Он был украшен гирляндами из искусственных цветов, вдоль стен стояли небольшие столики с прохладительными напитками.
На оркестровом балконе уже собрались музыканты, готовые в любой момент грянуть мазурку или польку.
Наконец заиграла музыка, бал открывался вальсом, и хозяин дома, граф Астафьев, пригласил Марию Ивановну оказать ему честь открыть бал.
Госпожа Погремцова засмущалась, но была польщена вниманием будущего «зятя». Тот же в свою очередь проявил себя искусным танцором, ловко вальсируя с гостьей. Остальные приглашенные присоединились к ним — бал начался.
Пока Мария Ивановна наслаждалась мелодичными звуками вальса и приятным обществом, ее супруг почувствовал себя несколько дурно. Он подошел к столикам, где стояли прохладительные напитки, налил минеральной воды и выпил ее, отчего ему стало несколько лучше.
Дмитрий Федорович даже любезно раскланялся с предводителем дворянства, улыбнулся его очаровательной необъятной супруге, пока вновь не почувствовал себя дурно: голова закружилась, к горлу подступила тошнота, в животе неприлично забурчало.
Господин Погремцов мужественно дождался, пока Мария Ивановна насладится обществом хозяина, и, когда та вернулась, сообщил ей ужасную новость:
— Душа моя, я что-то неважно себя чувствую… Да и о Наташеньке беспокоюсь… Может, откланяемся, и домой? —
— Наташа — под присмотром, не волнуйся. А с вами-то что стряслось?
— Ох, чует мое сердце, не надо было есть устриц. Дурно мне…
— Говорила вам: все эти улитки — не для желудка русского человека. Да и все у вас — не как у людей. Вон сколько гостей откушали сие блюдо, и ничего, а вам одному дурно… Ох, наказал меня Господь! — причитала Мария Ивановна.
— Ну сколько говорить вам! Устрицы — не улитки, а моллюски…
— Ах, все равно. Какая теперь разница, если они у тебя в животе не улягутся. Что улитки, что моллюски — все едино, сплошная отрава.
От Астафьево-Хлынское до Погремцовки было не более часа езды. Но супруги Погремцовы вот уже второй час пребывали в пути. Дело в том, что, как только их дрожки покинула имение графа, с Дмитрием Федоровичем случился казус, благо, что дорога шла лесом, и в укромных местах недостатка не было.
И вот опять…
— Пантелемон! — взмолился Дмитрий Федорович, держась за живот. — Останови…
— Что, опять?! — возмутилась Мария Ивановна. — Пятый раз подряд! Чего у вас там, нескончаемые запасы?
— Ох, Мария Ивановна, не сердитесь на меня… Пантелемон, остановись у рощицы, не могу я более.
— Эх, барин, и чего вы всякую дрянь ели? — высказался кучер.
— Не твое дело! А сам-то забыл, как двадцать лет назад со мной устрицами объедался во Франции? — напомнил Погремцов своему кучеру, а в бытность войны 1812 года — денщику.
— Так то ж во Франции. Чего там жрать-то: ни борща те, ни водки, ни огурчиков соленых, ни репы пареной… Одна муть заграничная: улитки энти, салаты… Тьфу! Искромсают овощи, что ложкой подцепить нельзя! Одна порча продукта.
— Ох, Пантелемон, выпороть бы тебя…
— На то воля ваша, барин, — кивнул кучер, прекрасно зная, что хозяин его не накажет. — Пру-у. — Он остановил лошадей.
— Давайте быстрее, уж скоро ночь на дворе, а мы все едем, — заметила Мария Ивановна.
— Не, барыня, — встрял всезнающий Пантелемон, — мы выезжали часов в шесть. Таперича небось семь али начало восьмого… До ночи еще далече… Успеем до захода солнца, даже если еще останавливаться будем.
Барыня вздохнула, подумав, что останавливаться непременно придется.
Погремцов покрылся потом, его затрясло, он опрометью бросился из дрожек прямо к лесу.
— Вот и наелся даров Афродиты… — съехидничала его супруга. — Не удивлюсь, если он на волков наткнется…
— Что вы, барыня, волков в наших лесах поискать надобно, — уточнил Пантелемон. — Вона у прошлом годе на охоту ходили, одного волка только и добыли…
Пантелемон повернулся к своей благодетельнице и попытался развить мысль дальше, но…
— Бог мой! Пантелемон! — Барыня помахала рукой около носа. — И чего ты только пил?