Дар богов
Шрифт:
Майя с любопытством уставилась на новую жертву, прикидывая, какую бы историю про нее придумать. Она отпила глоточек кофе, подцепила вишенку из десерта и мечтательно улыбнулась в предвкушении нового поворота сюжета. В голове ее уже стала складываться мозаика из образов. Майя взяла свою любимую, фиолетовую с блестками, ручку и вывела первую строку: «Прохладным весенним утром Алекс вышел на перрон витебского вокзала». Она решила назвать его Алексом.
Персонаж показался ей забавным, а идея о бывшем военном – богатой. У нее как раз есть не пристроенные стихи на военную тематику, которые дополнят рассказ про Алекса.
Допив кофе, она закрыла тетрадь, не без удовольствия поймала на себе пристальный взгляд блондина (дошло, наконец!) и вышла на улицу.
Весна напропалую гуляла по бульварам, играя солнечными зайчиками. Всего двадцать минут после полудня, четверг, основная часть народа трудится, а ей на работу не нужно. Майе вообще никогда не приходилось приезжать на работу к началу рабочего дня, проводить там по восемь часов,
К своей матери Майя особо теплых чувств не испытывала, а подаренный ею салон считала компенсацией за свое «безрадостное» детство. Ольга Михайловна развелась с отцом Майи, когда дочке исполнилось четыре года. С тех пор девочка росла с вечно замотанной на работе матерью, у которой не оставалось ни времени, ни сил на занятия с дочерью. Когда Майя подросла, Ольга Михайловна посвятила появившееся у нее время устройству своей личной жизни. А дочка уже большая и все поймет, считала женщина. Но Майя понимать мать не желала, она ушла в себя, превратившись в существо себе на уме. В подростковом возрасте девочка несколько раз уходила из дома, мечтая устроиться на работу и стать независимой. На работу ее никто не брал, а кочевать по дачам знакомых оказалось весьма утомительно. За недолгий период своей самостоятельности Майя хлебнула сполна из горькой чаши холода, голода, бездомности и «никомуненужности». Вернувшись с позором домой, девочка поняла, как для нее важен и дорог комфорт: он стоит того, чтобы за него крепко держаться зубами.
Получив в собственность салон, совсем уж отстраниться от дел Майя не могла. Нужно было заниматься бумажной волокитой и контролировать своих работников. Но все это не занимало слишком много времени. К сожалению, салон не приносил такого дохода, чтобы она могла удовлетворить все свои многочисленные потребности. Если бы Майя захотела, она смогла бы развернуть бизнес пошире – деловая хватка у нее имелась. Но, во-первых, для этого следовало приложить усилия, а во-вторых, бизнес вгонял ее в тоску. Решать свои материальные проблемы Майя предпочитала другим способом. Еще учась на третьем курсе текстильного института, она получила в подарок «Форд». Автомобиль был хоть и изрядно подержанным, но это была машина – своя! Даритель, лысеющий сорокалетний бизнесмен, с которым они познакомились в клубе, ей не понравился. Майе нравились молодые спортивные мужчины, высокие, с большими нежными руками. А этот был мелким и пузатым, с короткими влажными пальцами, прикосновение которых вызывало у нее противную дрожь. Она даже не поняла, как оказалась с ним в загородном пансионате. В номере были фрукты и «Маргарита»; Майя пила «Маргариту» и смеялась. А потом у себя дома, в кухне, она пила шампанское и плакала. Ей было очень тошно из-за случившегося, и жизнь казалась омерзительной, как и все вокруг. Впору было пить водку, но дома нашлось только шампанское.
С почином, сказала она себе, протрезвев. Во дворе стоял ее первый «гонорар». «Слишком низкий, я стою дороже!» – решила Майя. С тех пор прошло несколько лет. Свежесть и беззаботность юности исчезли вместе с безвкусной дешевой одеждой, пластмассовой бижутерией и кричащей косметикой. Им на смену пришли элегантность, хороший вкус и хищный блеск в глазах. Она старалась жить красиво, насколько ей это позволяли возможности, менять любовников – теперь они если и не были красавцами, то отвращения не вызывали. Но ее «гонорары», увы, так и не повысились.
Зина. 90-е годы. Прибалтика
– Консолидация… аболиционизм… социум… – звучал уверенный голос Милы.
В классе воцарилась редкая тишина – все слушали, как читает Мила Капралова врученный ей классной руководительницей доклад. Текст был скучным, насыщенным непривычными детскому слуху словами. Никто не пытался вникать в его смысл, и никто в классе не читал так бегло, ни у кого не звучал голос так по-взрослому серьезно, как у Милы.
Наверное, именно после этого классного часа случилось нечто значимое, прежде всего для Милы и для ее одноклассников тоже: девочки отметили про себя уникальность Капраловой и попытались себя с ней сравнить, а мальчики стали о ней тайком мечтать. Это был тот самый спусковой крючок, который все решил. Если бы кто-нибудь другой так выразительно прочел этот доклад – Ира Савина, или Паша Лукин, или же Зина Соболева, все бы удивились, но затем ничего особенного не произошло бы. Потому что эти ребята были самыми обычными – троечник Паша был хоть и неглупым парнем, но простоватым, Ира училась на четверки и выглядела неприметно, ну а Зина… Зина – это Зина. Она, конечно, выделялась, но выделялась со знаком минус. Уж очень она была тихой, настолько, что это качество перешло в количество, и чем больше она тушевалась, тем больше к ней цеплялись. А Мила Капралова всегда была на виду. Она, когда надо, скажет веское слово, когда надо, промолчит. И все у нее получалось ладно и к месту, даже ее молчание выглядело значительным.
Зина, как и все ребята, и учительница в том числе, заслушались Милу. Когда она дочитала доклад,
– Умница, Милена! Хоть это не было вашим заданием, по своему предмету я ставлю тебе пятерку. Вот как надо читать! – добавила она, обращаясь ко всему классу. Класс молча согласился – в этот момент ребята поняли, как никогда раньше, что требование хорошо читать – это не пустой звук и не прихоть учителей, а престиж и значимость в глазах окружающих.
В тот день, придя домой, Зина стала пристально рассматривать себя в зеркало. Лицо острое, угловатое. Такие лица обычно показывают в военной хронике под заголовком «Жители блокадного Ленинграда». А у Милы личико круглое, как у куколки. И волосы у нее собраны в очаровательный хвостик. А еще она носит колготки с узорами, и у нее самый красивый пенал с потрясающей ароматической ручкой. Зинина толстая коса выглядит старомодно и часто бывает растрепана. Ее по утрам заплетает бабушка, сама Зина справиться со своими длинными волосами не может. Они слишком тяжелые для ее тридцати четырех килограммов и слишком неудобные при ее подвижном характере. Зине шел тринадцатый год, а она выглядела максимум на десять. Вот Мила – да, она соответствовала своему возрасту: фигура ее уже начала приобретать пленительные округлости, отчего девочка на физкультуре кокетливо стеснялась. Она жантильно поправляла спортивную кофточку, когда та задиралась во время выполнения упражнений, открывая обозначившиеся женские бедра, или же в ее декольте мелькала ложбинка формирующейся груди.
Физкультура для Зины была самым неприятным предметом после музыки. Музыка у них закончилась в шестом классе, и девочка облегченно вздохнула, а на физкультуре в этом году все оказалось еще хуже, чем в прошлом. Зина отличалась ловкостью и кошачьей гибкостью, во дворе она носилась, как сайгак, поэтому с легкостью сдавала все школьные нормативы. Но раздевалка… Что там творилось перед уроком физкультуры и после него! «Живопырка» с двумя стоявшими вдоль стены скамейками и крючками для одежды, которых не хватало не то что для двух классов, но и для одного. Если перед ними физкультура была у старшего класса, то им приходилось ждать в коридоре, пока предыдущие ученицы не переоденутся, а переодевались девочки долго – вплоть до звонка на урок. За опоздания им писали в дневники замечания, а иногда и не пускали в спортивный зал. Физруков ничуть не волновало происходящее в раздевалках, они не видели в этом проблемы и считали, что дети должны разбираться между собой сами, несмотря на разницу в возрасте. Как и ожидалось, побеждала сила. «Дедовщина» цвела буйным цветом в хрупком девичьем коллективе – старшие девчонки просто-напросто запирали раздевалку изнутри, не позволяя «мелким» даже оставить в ней свои сумки.
Когда на смену их шестому «А» приходил четвертый класс, он также стоял под дверью и терпеливо ждал, когда освободится раздевалка. «Цирк» наблюдался и в среду. Тогда друг друга сменяли параллельные классы, вынужденные переодеваться вместе. Девочки-лидеры со своими подругами – из обоих классов – занимали лучшие места на скамейках, и вешалка, разумеется, доставалась им же. Если скамейки еще не освободились, то вещи засидевшихся девочек отодвигались в сторону. Но обычно хозяйки вещей их сами отодвигали при входе «смены пажеского караула». Тихоням вроде Зины оставалось довольствоваться местами на батарее, и то приходилось ждать, когда и они освободятся. Когда в раздевалке встречались два параллельных класса, начинался птичий рынок. Девчонки трещали, как сороки, смеялись, ссорились и беззастенчиво, в полный голос, обсуждали подробности интимной жизни звезд и заодно хвастались своими похождениями. Из разговоров следовало, что девочки уже успели пройти сквозь огонь, воду и медные трубы и пробы на них ставить негде. Конечно же, они привирали, но и одних недвусмысленных тем их разговоров хватало, чтобы сделать вывод об их искушенности во взрослых вопросах. Вещали в основном лидеры, их подруги поддерживали беседу, остальные слушали. Мила Капралова, несомненно, была лидером, но она эти темы вслух не обсуждала – это было слишком для нее просто. Одарит легкой улыбкой рассказчиц – дескать, знаем, проходили – и многозначительно промолчит. Но выказывать подобное снисхождение к другим могла себе позволить только Капралова. Другие девочки вели себя иначе: одни с интересом внимали каждому слову, другие – вполуха. Зина не знала, куда деваться. Потому что значения некоторых слов были ей непонятны, но она чувствовала, что они неприличные. И куда неприличнее было ничего о них не знать, чем обсуждать их. Напротив, разговаривать «об этом» считалось особым шиком. Но подобные разговоры шли не всем, а только им – дерзко накрашенным девочкам, изо всех сил старавшимся выглядеть вульгарными. И у них это получалось. Такое подражательство киношным шалавам, если смотреть на него со стороны глазами взрослого человека, вызывало снисходительную улыбку и даже выглядело немного трогательным – все-таки они оставались детьми.
Но девочки детьми себя, конечно же, не считали. Они носили нижнее белье, как у взрослых: стринги и лифчики фасона «Анжелика», колготки с люрексом и в сеточку, за которые их ругала классная дама. Две верхние пуговки (одной расстегнутой им казалось мало) на школьном платье они никогда не застегивали, и в образовавшийся вырез умудрялись выставить кружево белья.
В раздевалке перед физкультурой девчонки устраивали дефиле, копируя походку моделей, они фланировали в трусах, останавливаясь в конце своего короткого подиума, чтобы сорвать аплодисменты.