Дар орла
Шрифт:
– Ты не просто напал на нас, ты видел.
В каком-то смысле она была права. В тот раз имело место нечто совсем не похожее на обычный ход вещей. Я детально перебирал воспоминания об этом, связывая их, однако, с аргументами личного характера. У меня не было адекватного объяснения случившемуся. Я только мог сказать, что эмоциональное напряжение того момента повлияло на меня немыслимым образом.
Когда я вошел в дом и увидел четырех женщин, я в долю секунды осознал, что могу изменить свой обычный способ восприятия. Я увидел прямо перед собой четыре аморфных шара, излучавших очень интенсивный желтый свет. Один из них был более спокойным и приятным, остальные
У меня не было осознанного намерения ударить их в это место. Я просто счел выемку подходящей. Каким-то образом она приглашала меня пнуть туда ногой. Результат был сокрушительным. Лидия и Роза сразу отключились. Я ударил каждую из них в правое бедро. Это не было пинком, который мог бы сломать какую-нибудь кость. Я просто надавил ногой и толкнул пузыри света, находившиеся передо мной. Тем не менее все выглядело так, будто я нанес им по сокрушительному удару в самое уязвимое место их тел.
Ла Горда была права – я привлек знание, об обладании которым никогда не подозревал. Если это называется видением, то для моего интеллекта видение является знанием на уровне тела. Ведущая роль зрения воздействует на знание тела и создает иллюзию, что оно связано с глазами. То, что я испытал, нельзя было назвать чисто зрительными ощущениями. Я видел шары света чем-то помимо моих глаз. Поскольку я сознавал, что в поле моего зрения находятся четыре женщины, я и имел дело все время с ними. Шары света даже не налагались на них. Самым сложным для меня был вопрос времени. Все было сжато в несколько секунд. Если бы я переводил взгляд с одной сцены на другую, то этот переход должен был быть таким быстрым, что становился бессмысленным. Поэтому я могу вспомнить только восприятие двух совершенно различных сцен одновременно.
После того как я пнул два шара света, желтоватый шар, Ла Горда, бросился на меня, но не прямо, а целясь в мой левый бок. С того момента как начался бросок, этот шар имел явное намерение промахнуться. Когда свечение прошло мимо меня, я схватил его. Катаясь с ним по полу, я почувствовал, что вплавляюсь в него. Это был единственный момент, когда я действительно потерял последовательность событий. Я вновь осознал себя, когда Ла Горда гладила меня ладонью.
– В наших сновидениях я и сестрички научились сцеплять руки, – сказала Ла Горда. – Мы знаем, как образовать цепь. В этот день нашей проблемой было то, что мы никогда не образовывали цепь вне нашей комнаты. Именно поэтому мы потащили тебя в дом. Твое тело знало, что значит для нас сцепить руки. Если бы мы это сделали, то я была бы под их контролем. Они более свирепы, чем я. Их тела плотно закрыты, они не связаны с сексом. Я же связана, что делает меня более слабой. Я уверена, что зависимость от секса затрудняет тебе привлечение твоего знания.
Она продолжала говорить дальше о пагубных последствиях зависимости от секса. Я ощутил неудобство и попытался увести разговор от этой темы, но она, казалось, была намерена сознательно возвращаться к ней, хотя видела, что мне не по себе.
– Поедем с тобой в Мехико, – сказал я в отчаянии, думая, что испугаю ее.
Она не отвечала. Она поджала губы, скосив глаза. Мышцы подбородка у нее напряглись, а верхняя губа выпятилась, пока не вывернулась под самым носом. Ее
– Ла Горда, – повторил я, – поедем в Мехико.
– Конечно, почему бы и нет, – сказала она. – Что мне для этого надо?
Я не ожидал подобной реакции и сам был шокирован.
– Ничего, – сказал я. – Мы поедем как есть.
Ни слова не говоря, она уселась на сиденье, и мы поехали в сторону Мехико. Было еще рано. Я спросил, осмелится ли она поехать со мной до Лос-Анджелеса. Минуту она, казалось, размышляла.
– Я только что задала этот вопрос своему светящемуся телу, – сказала она.
– Что же оно ответило?
– Оно сказало: «Если Сила это позволит».
В ее голосе было такое богатство чувств, что я остановил машину и обнял ее. Моя привязанность к ней в этот момент была настолько велика и глубока, что я испугался. Она не имела ничего общего с сексом или стремлением к психологической поддержке. Это чувство превосходило все, что я знал.
Это объятие вернуло мне ощущение, которое было у меня раньше, – будто что-то во мне собиралось вырваться наружу. Что-то такое, что было закупорено и упрятано в глубине, так, что я не мог сознательно до него добраться. Я почти знал, что это такое, но тут же терял, стоило мне к нему прикоснуться.
В Оахаку мы приехали в начале вечера. Я оставил машину на одной из боковых улиц, и мы прошли к площади в центре города. Мы искали скамейку, на которой обычно сидели дон Хуан и дон Хенаро. Она была не занята. Мы уселись там в благоговейном молчании.
В конце концов Ла Горда сказала, что она много раз была здесь с доном Хуаном и еще с кем-то, кого она не может вспомнить. Она не была уверена, наяву это происходило или просто снилось ей.
– Что вы с доном Хуаном делали на этой скамейке? – спросил я.
– Ничего, мы просто ждали попутной машины, которая подбросила бы нас в горы, – ответила она.
Я сказал, что когда я сидел с доном Хуаном на этой скамейке, то мы подолгу беседовали. Я рассказал ей о его склонности к поэзии и о том, как я обычно читал ему стихи, когда нам больше нечего было делать. Он слушал стихи, но полагал, что внимания достойны только первая и иногда вторая строфы, последующие же он называл индульгированием поэта. Лишь очень немногие из тех сотен стихов, которые я прочитал ему здесь, он дослушал до конца.
Сначала я читал ему то, что мне нравилось, а именно абстрактные, двусмысленные, идущие от ума стихи. Позднее он заставлял меня вновь и вновь читать то, что ему нравилось. По его мнению, стихотворение должно быть компактным, предпочтительно – коротким. Оно должно быть составлено из точных, прямых и очень простых картин. В конце дня на этой скамейке стихотворение Сесаро Вальехо, казалось, подвело черту под его особым чувством тоски. Я прочитал его Ла Горде по памяти, не столько ради нее, сколько ради себя.
Хотел бы я знать, чем она занята в этот час, моя милая Рита, девушка Анд, мой легкий тростник, ветка дикой вишни, теперь, когда усталость душит меняи кровь засыпает, как ленивый коньяк.Хотел бы я знать, что она делает теми руками, которые так прилежногладили крахмальное белье после полудня, теперь, когда этот дождь уноситмое желание идти дальше.Хотел бы я знать, что стало с ее юбкой с каймой, с ее вечным трудом, с ее походкой, с ее запахом весеннего сахарноготростника, обычного в тех местах. Она, должно быть, в дверяхсмотрит на быстро несущиеся облака.Дикая птица будет петь на крыше. И, взглянув, она наконец скажет: «Господи, как холодно!»