Дарители

Барышева Мария Александровна

— Виты не может быть здесь, — сказала Наташа. — То, что я вытащила из нее, принадлежало не ей.

— А кому?

— Дай мне портреты тех, кого ты не знаешь, — попросила она и протянула руку. Слава встал, держа в каждой руке по стопке рисунков, и пересел на кровать. Наташа взяла у него листы и быстро отобрала три из них.

— Вот, ему… я думаю.

Слава взглянул на рисунки, и его передернуло.

— Г-господи! Что это за образина?! И почему именно ему?!

— Я вовсе не уверена, — медленно произнесла Наташа, — но… просто Вита… когда уже все закончилась, сказала мне, что сила того, кто пишет все эти проклятые письма,

в его ненависти… Он ненавидит всех нас. Она так и сказала: «Я знаю, насколько сильно ненавидит нас тот, кто эти письма написал. Он ненавидит нас за наши тела». Ей лучше знать… она… — Наташа потерла лоб, — она все же была… ближе к этому, чем я. Как ты думаешь, вот этот, — она ткнула пальцем в рисунок, — смог бы нас так возненавидеть?

Слава снова опустил глаза. Лицо на рисунке было не просто уродливым, оно было немыслимо, отталкивающе безобразным, воплотившим в себе все врожденные катастрофы, когда-либо происходившие с человеческой плотью. Казалось, какой-то сумасшедший скульптор долго мял человеческую голову, как сырую глину, швырял, бил, беспорядочно прилепливал, где придется, бесформенные глиняные нашлепки, пока не получил нечто чудовищное, опухшее, ассиметричное, бугристое, с огромной пористой опухолью вместо носа, с расположенными почти по диагонали глазами, один из которых был в два раза больше другого, пупырчатыми губами-шлепанцами, полным отсутствием ушных раковин и голым черепом с жалкими пучками волос — кошмарное, лишенное возраста существо, которое даже язык не поворачивался назвать человеком — какой-то плохо сделанный тролль из штатовских ужастиков, наркотическое видение, но никак не человек. Слава невольно порадовался, что Наташа изобразила только лицо, — страшно было даже подумать, каковым бы могло быть это в полный рост.

— Ну, тут, лапа, ты, по-моему, переборщила! — твердо сказал он. — Это уж точно твоя фантазия.

— Не знаю, — Наташа пожала плечами. — Я перерисовывала его много раз, и он всегда получается одинаковым. Этот образ — он сразу появился таким — таким я его и нарисовала. Я всех их рисую такими, какими они появляются… откуда-то. И большинство из них я никогда не видела. Они… они — это теперь все я, Слава.

— Не хочешь ли ты сказать, что эти твои… келет… ну, то, что ты вытаскиваешь, обладают еще и памятью?

— Я не знаю, память ли это. Можно ли это вообще назвать каким-то словом. Но… ведь каждый запоминает дом, в котором провел большую часть времени… или клетку. Это ведь не они… сами-то они выглядят совсем по-другому… для меня.

— Ты по-прежнему считаешь их… чем-то живым? — Слава бросил рисунки на кровать.

— Я не знаю, чем их считать. Я не знаю их истинной природы. Я не понимаю, как это все вообще происходит — живые ли они изначально или, — она сглотнула, — это я их оживляю. Ведь ни я, ни Неволин так до конца и не разгадали тайну того, чем мы владеем. Но я много думала над этим, Слава, очень много. Я много работала… это так тяжело, они ведь, — Наташа скривилась, — они ведь так хотят… есть.

— Иными словами, они хотят, чтобы ты залила в себя побольше грязи? — глухо осведомился он, потом, не сдержавшись, выругался в сторону. — Прости, лапа. Ч-черт, я уже совершенно запутался. Я и изначально запутался, а теперь и в-вовсе ничего не понимаю!

— Я и сама не понимаю. Но я… я все время думаю о Дороге, Слава. Дорога оставалась дорогой в любом случае. Наверное, только если можно было бы пробить планету

в этом месте насквозь, вынуть весь этот кусок, тогда она могла бы исчезнуть, потому что все же Неволин как-то привязал ее к материальному, неживому, к земле… Что, если он…я… мы даем им какую-то форму раз и навсегда? И что, если накрепко связать их не с чем-то материальным, а с живым организмом, врисовать их в него, в кого-то конкретного… Ведь тогда, если его уничтожить, они умрут вместе с ним, потому что они ведь тоже станут живыми — дыханием, биеньем сердца, кислородом в крови, электрическими разрядами в нервных клетках. Другое дело — на что станет после этого похож человек… вряд ли он уже останется человеком. Ведь им там будет страшно тесно, и они не смогут не переделать его — по своим оболочкам, формам… если, конечно, такое вообще возможно. Неволину было подвластно предметное… один раз, мне пока даже этого не дано.

— А как же люди, которые погибали на Дороге, — они ведь отдавали ей своих… — машинально начал Слава, но Наташа покачала головой, и глаза ее торжествующе блеснули.

— Я думаю не о том, чтобы переселить их в новую клетку, откуда они смогут вырваться, а чтобы сделать клетками их самих понимаешь?

— Ни хрена я не понимаю, милая! Как же тогда ты?! В тебе же…

— А то, что во мне, формы пока не имеет. Опилки, обрезки, шелуха, остатки памяти. Они действуют на меня, да, сильно действуют, потому что их много, но они пока бесформенны. Я ведь, — она криво усмехнулась, — все-таки, не Дорога, чтобы превращать их в себя, у меня такой силы нет и не будет… слава богу. И у них силы нет, потому что они отдельные. В любом случае, они не могут оказаться снаружи, а если я… умру — они просто исчезнут. Но я пока умирать не собираюсь, хватит!

— Наташа, единственное, что я из всей этой г-галиматьи понял, так это то, что ты изыскиваешь способы вынуть из себя всю эту дрянь, так? — ошеломленно произнес Слава. Она кивнула.

— Да. Но это все только теории. А может, и просто бред… несчастного свихнувшегося художника.

— Но ты больше никого не рисовала? После Виты… никого?

— Нет, — твердо, жестко ответила Наташа. — Да, хотелось и хочется, страшно… но нет. Клянусь тебе, нет! Я думаю только о том, как их выгнать. Другое дело, что им страшно не хочется уходить.

На мгновение ее глаза изменились — словно в приоткрытую дверную щелочку воровато заглянуло множество людей — и тут же сбежало. Наташа провела ладонью по лицу, потом опустилась на подушку и раскинула руки, глядя на потолок, на котором лежали желтые круги света от люстры.

— Я хоть чем-то м-могу тебе помочь? — Слава в неожиданном порыве зло столкнул рисунки с кровати, и они с веселым шуршанием порхнули на пол. Наташа чуть приподнялась и похлопала ладонью по свободному месту рядом с собой.

— Конечно можешь. Будь рядом со мной. Рядышком. Только ты меня и удерживаешь в этой реальности… даже не мама — только ты, и с тех пор, как я тебя сегодня увидела, мне намного лучше. Правда. Только… я не знаю, сколько ты сможешь выдержать, как долго ты сможешь не уйти.

— Зачем мне уходить, меня и так долго не было, — он улыбнулся и скользнул под простыню рядом с ней, но тут же приподнялся.

— Свет, наверное, выключить?

— Не надо, — прошептала Наташа и потянула его к себе. — Пусть горит. Я все никак не могу на тебя насмотреться. Мне все время кажется, что ты — сон, а потом я проснусь…