Дарители
Шрифт:
— Не будем, — Вита вздохнула и прижалась лицом к его груди. — Сколько времени?
Он повернул голову и взглянул в окно, за которым безжалостно истончалась ночь.
— Почти утро. Ты устала — поспи…
— Да-а, — протянула Вита, потом хрипловато, но весело пропела, закинув руки за голову: — Ах, не одна трава помята — помята девичья краса!..
Мрачноватая забота слетела с лица Схимника, и он захохотал, откинувшись на подушку.
— Ты вполне можешь все переиграть. Вспомни о гордости, о чести, о чем там еще вспоминают женщины утром?
—
— Почему? Вот если б мы были не в постели, а, скажем, на дереве — вот тогда бы был сюрреализм. Не бери в голову — осталось всего несколько часов — вот потом…
— Я соврала тебе насчет письма.
— Какого письма? — он приподнялся на локте, глядя на нее.
— Того, в Зеленодольске. Которое я не дала тебе прочитать. Я сказала, что никому не пожелала бы такой смерти… но если бы оно было в руках у Яна, Баскакова, Шестакова, любого из тех шестерок, которые за нами гонялись — мне бы и в голову не пришло останавливать их.
Глаза Схимника сузились, потом он негромко произнес:
— Зря ты это сказала.
— Знаю, — она потянула его за шею. — Иди сюда…ты слишком далеко…
Они снова занялись любовью, но на этот раз с сонной нежностью, бережно и устало, а потом Вита, уже засыпая, пробормотала:
— Пообещай, что не уйдешь, не попрощавшись.
— Не могу, — сказал Схимник отпуская ее и отодвигаясь. На ее лицо набежала тень, потом она понимающе кивнула:
— Хорошо… тогда, давай попрощаемся сейчас, — ее голос дрогнул. — Как тебя зовут?
— Андрей, — имя далось ему с трудом — он давным-давно никому его не называл. Он произнес его прежде, чем сообразил, что все-таки лучше было ей не знать… но уже было поздно. Если назовет другое — Вита поймет, что оно фальшивое.
— Андрей… — Вита покатала имя на языке, как дегустатор — порцию хорошего вина, потом улыбнулась — в улыбке была тишина, и что-то скорбное, и странно счастливое. — Прощай, Андрей.
— Прощай.
Они отвернулись друг от друга и заснули, глядя в противоположные стороны — один — на колыхающиеся в умирающем полумраке занавески, другая — на потертый прямоугольник ковра.
Когда поздно утром Схимник проснулся, голова Виты лежала у него на груди, и он обнимал ее, и она улыбалась во сне, а за окном хлестал долгожданный ливень, наполняя комнату мокрой озоновой свежестью. У балконного порога натекла лужа, и с отяжелевших, обвисших занавесей капала вода.
Нужно было вставать, одеваться и уходить, и Схимник хорошо понимал, что чем дальше отодвигать этот момент, тем сложнее будет… но продолжал лежать и смотреть на Виту, слушая дождь и водя кончиком пальца по ее щеке. Волосы девушки смешно разлохматились, темные ресницы аккуратно лежали на щеках, дыхание щекотало ему кожу.
Это просто.
Да, уходить… Обратно в привычный мир, к крови и грязи, и грубости, квинтэссенции равнодушия и рационализма, к совершенно иным женщинам — иным, потому что на них абсолютно наплевать, и к утоленному голоду, без которого невозможно существовать. Он бы, не задумываясь, отдал все это за маленькую лгунью в его постели — теплый непонятный свет, так странно зажегшийся и ставший значить так много, от него можно было отказаться, когда он был где-то в стороне, а теперь, попробовав его на вкус, это намного тяжелее. Но здесь была нужна совсем другая плата — чужой разум, а, возможно, еще и жизни черт знает скольких человек.
Встретимся. И ты знаешь об этом.
Темные ресницы дрогнули, поднимаясь, и Схимник сжал зубы. Одно лишь движение ресниц истинно любимых может разрушить царства, и в жертву им можно принести не только чужой разум, но и жизни народов.
Пусть, когда ты откроешь глаза, в них будет ненависть. Пусть в них будет ужас. Стыд. Сожаление. Мне будет больно, но тогда я смогу уйти.
Глаза Виты открылись, и в них было сонное тепло.
— Ты не ушел?.. Как хорошо… Андрюша, зачем тебе куда-то идти?.. — она завозилась, устраиваясь поудобней.
— Ты действительно хочешь, чтобы я остался?
— Глупый вопрос… Конечно хочу. Дурак какой… — пробормотала Вита и тут же снова заснула.
В тот день он так никуда и не ушел, не ушел и на следующий… А в конце недели зазвонил телефон. Вита плескалась в душе и звонка не слышала, а Схимник, вернувшийся из вылазки в магазин, как раз разложил на столе продукты и отвинчивал крышку с бутылки ледяной минералки. Услышав звонок, он с бутылкой в руках быстро прошел в комнату, но трубку снял не сразу, а некоторое время просто стоял и отсутствующе смотрел в окно, и телефон прозвонил четыре раза, прежде чем он ответил. Голос в трубке казался незнакомым, циничным и до безобразия вульгарным, но, тем не менее, Схимник без труда понял, кто звонит. Слышно было неважно, голос сплетался с шумом уличного движения — Наташа звонила не из дома.
— Привет, темный волк! Хорошо, что ты ответил — я тебе и звоню. Значит, ты все-таки остался, а это означает, что ты уже и не уедешь. Я действительно правильно смотрела, — казалось дырочки трубки сочатся самодовольством.
— Как Славка? — мрачно осведомился Схимник.
— Прекрасно! — в трубке хохотнули — бессердечно и на удивление сексуально. Он вдруг подумал, что Наташа сейчас почти прижимается губами к микрофону, чтобы оказаться как можно ближе, и невольно слегка отодвинул трубку от уха. — Трахаемся как кролики! Наверстываем упущенное — и все благодаря тебе! А вы?! Ты ведь с ней вместе достаточно давно. Уже отпустили на свободу свои природные инстинкты?! И как? Сколько раз?! Вы…