Даром
Шрифт:
— Алина была не такая, как эта похабная современная молодежь, — рассказывает гражданин Михайлов. — Никаких тусовок, пьянок, сигарет, наркотиков, распутства, понимаете? И музыку пошлую Алина не слушала, в игры для дебилов не играла. Сидела дома, читала хорошие книги.
— А почему у нее не было подруг?
— В детстве я запрещал ей водиться с одноклассницами, забирал из школы сразу после уроков, а потом и вовсе перевел на домашнее обучение. Ограждал, как мог, от дурного влияния.
— Ясно-понятно…
Михайлов — потертый мужичок с выдающимся пузом. Ему сорок пять лет, но выглядит
Квартира выглядит не столько грязной, сколько захламленной. Пыльные шторы едва пропускают дневной свет. И повсюду развешаны самодельные украшения — плетеные круги, унизанные бусинами и перьями. Вроде бы такие штуки называются ловцами снов.
— Это Алина мастерила?
— Да, она увлекалась рукоделием, даже пыталась продавать поделки. Правда, доходов едва хватало на материалы. Алина пыталась выйти на работу, но нигде не могла найти достойных условий, понимаете?
— А сами вы кем работаете?
— Был водителем автобуса. У меня и Дар открылся такой — езжу я ровно, в расписание попадаю. Но в администрации парка одни сволочи окопались: и обеденные перерывы у нас не по нормативам, и на премиальных обворовать пытаются. Я отстаивал свои права, жаловался в трудовую инспекцию и в профком — и меня уволили якобы по сокращению штатов! Хотя никакого сокращения нет, водителей не хватает! Ничего, я с ними сужусь уже, они за все ответят!
Мда, ну и клиент попался… Это как же надо всем выносить мозги, чтобы с профессиональным Даром умудриться потерять работу.
— С Даром к управлению транспортом вы, наверно, можете стать персональным водителем?
— Вот еще! В прислугу я идти не намерен. И Алине никогда бы не позволил заниматься унизительным трудом. Но она и в приличные места даже на собеседования перестала ходить…
— А какой у нее Дар?
— Она умеет создавать поделки, которые внушают определенные сны. Вот смотрите, эта — для радостного сна, эта — для спокойного, а вон та — для странного, мистического.
Пожалуй, с таким Даром можно было бы создать бизнес. Но тут нужно уметь в нетворкинг: рекламировать себя, раскручиваться, общаться с людьми — все то, что для «огражденной от дурного влияния» Алины должно быть запретным неизведанным миром…
— Возьмите ловца снов домой и повесьте над подушкой! — настаивал Михайлов. — Увидите, как моя дочь талантлива!
— Нет, спасибо, в другой раз…
Если оно и правда работает, то прикасаться к этому не хочется даже шестиметровой палкой. Мало ли какие сны наведет поделка девушки, выросшей в явно нездоровой атмосфере. Слишком уж свежа в памяти Анюта из «Тихой гавани» и ее шепоток: «Я уведу тебя… там хорошо». Голова у меня одна, и пускать туда кого попало запросто может выйти себе дороже.
— И вот посмотрите, что я нашел пять дней назад на улице Ленина… — Михайлов сует мне под нос грязноватое птичье перышко. — Алина вплетала такие в свои ловцы снов. Я повесил его над кроватью и увидел сон, понимаете? Попробуйте сами, вы убедитесь!
Вздыхаю. Перышко, действительно,
— А о чем был сон? — спрашиваю для порядка.
— Не знаю… Сложно описать. Лучше, если вы сами попробуете. Мне вот стерва эта, жена бывшая, вспомнилась отчего-то… Так вы станете искать мою Алину?
Смотрю на жалкого, склочного, нищего дядьку, сидящего напротив меня на колченогом табурете.
Никто ему помогать не станет. Если не я — никто.
— Ничего не могу обещать, но попробую. Только не ждите чуда, слышите? Просто попробую.
* * *
Роюсь в недрах своего шкафа. Где-то там, помнится, был пакет со старой одеждой — все собирался вывезти ее на дачу, но забывал.
Да, вот он. Пакет рассыпается в труху у меня в руках — тогда как раз была мода на биоразлагаемость. Достаю ветхие, покрытые неотстирываемыми пятнами джинсы, растянутый свитер, стоптанные кроссовки. Чуть подумав, под низ надеваю надежное термобелье — раздевать себя я все равно не позволю. Остаток шмотья собираю в старый рюкзак. Туда же укладываю старое туристическое снаряжение, с которым ходил в походы еще в школе: спальник с торчащим из дырок грязным синтепоном, гнутую железную кружку, алюминиевую ложку. Хорошо, что я столько лет ленился донести этот хлам до помойки. Добавляю флягу с водой и несколько плиток шоколада. Два-три дня прожить можно, а больше времени на это дело у меня все равно нет.
Бриться я с утра не стал, и удачно, что уже пару месяцев не был в парикмахерской — если взлохматить отросшие волосы, видок получится неопрятный. Переоблачаюсь. Ссутуливаюсь. Теперь из зеркала на меня смотрит печальный, потрепанный жизнью мужчина. От мысли, что я могу выглядеть и так, делается неуютно.
Старый, купленный второпях по дешевке смартфон я с вечера поставил на зарядку — батарейка в нем еще вполне рабочая. Сношу все приложения, кроме мессенджера. Без связи оставаться не стоит. Беру надежный, полностью заряженный аккумулятор. Достаю из кошелька несколько купюр и сую в карман. Туда же — распечатанную фотографию Алины из ориентировки. Больше ничего у меня при себе не будет — ни банковских карт, ни документов. Чуть подумав, кладу в карман выкидной нож. Надеюсь, до этого не дойдет, но осторожность не повредит.
Олю и сотрудников я предупредил, что два-три дня меня не будет. Машину брать не стал — до «Неба» каких-то пять остановок на автобусе. Заплеванный жизненный тупик оказался ближе, чем я полагал.
Год назад яркой рекламой «Неба» был увешан весь город. «Искусство жизни. На высоте», «Совершенство в каждой детали. Ваша идеальная жизнь», «Дом, где время останавливается. Только для вас» и прочие порождения воспаленного воображения маркетологов. Что же, реальность внесла коррективы. Впрочем, последний постер еще висит на окружающем стройку заборе: красотка с роскошными формами обнимает за плечи пару остервенело улыбающихся детишек. Чья-то недрогнувшая рука выколола всей троице нарисованные глаза.