Дары Зингарцев

Стюарт Торн Сейшел

— А что это он так? — с неудовольствием поинтере¬совался Сагратиус. — Или ты обидел его чем?

— Да вроде бы нет, — пожал плечами Конан. — Чем я мог его обидеть? Просто за мою голову в Зингаре и Аргосе хорошие деньги назначены. Видно, принц решил прославиться. А вместо славы получил хорошего пинка от меня на прощанье» А вот и голубок-то наш зингарский готов! — Он приподнял за ногу ощипанную тушку. Силла протянула ему заостренный прут, Конан насадил на него птицу и подвесил на распорках над костром — сбоку, где пламя потише, а уголья пожарче. — В общем, вытянул я его клинком пониже спины

на прощание, да благород¬ный принц и был таков. Думал, на том дело и кончится — а оно смотри как обернулось!

Суровое, точно из камня высеченное лицо киммерийца казалось в этот миг обиженно недоуменным, точно он и сам в толк не мог взять, с чего так оскорбился его непрошенный гость. Он, разумеется, был отнюдь не столь наивен, сколь хотел казаться сейчас — но в такие ми¬нуты, в компании приятелей, за шутками-прибаутками, в ожидании сытного ужина, да еще в обществе славной малышки, варвар не прочь был подурачиться немного, скинув с плеч груз прожитых лет, кровавых боев, чужой подлости и предательства. В такие минуты мир казался совсем юным и чистым, и ему хотелось смеяться. Спутники его, однако, думали каждый о своем.

— Драгоценный дар Императору, говоришь? — задум¬чиво протянул Сагратиус. — Хотелось бы знать поточнее, что это за дар такой. Клянусь милостивым Митрой, зингарский король не пошлет триста человек охранять ка¬кую-нибудь безделицу!

— И думать забудь! — оборвал его мечтания Конан. — Ни за какие сокровища не пойду я вчетвером на хорошо обученное войско в триста человек. Я смотрел за ними потом весь следующий день. У них толковый начальник. И острые мечи. А нас ждут сундуки столичных ротозеев, и не пристало нам уподобляться аквилонским сокольни¬чим, которые, едва выехав, набрасываются на первую же добычу, будь это хоть годовалый заяц. — Он, ухмыляясь, посмотрел на аквилонца.

Сагратиус покраснел, набрал в грудь побольше воздуха и начал:

— Древнее искусство аквилонской соколиной охоты.

— Сколько это — триста? — спросил вдруг Кинда. Он смотрел на свои растопыренные пальцы, пытаясь, видимо, соотнести впервые услышанную цифру с чем-то знакомым.

— Сколько у твоей матери было детей? — спросил в ответ Сагратиус, слегка раздраженный тем, как бесце¬ремонно прервали его едва начавшуюся речь.

— Вот, — показал птулькут две руки — пять паль¬цев, и еще три.

— Вот если бы их было два раза по столько, то у них на ногах и руках было бы пальцев™ нет, ровно на одного человека меньше. Ну, в общем, почти столько, сколько людей у Римьероса.

— Много! — отозвался Кинда и покачал головой. — Вчетвером — никак.

— Кинда дело говорит, Сагратиус! — рассмеялся Конан. — И потом — откуда такая страсть к наживе? Где же твой обет нестяжательства, нерадивый жрец Митры? Сагратиус Мейл, изгнанный из святой обители отшель¬ников за слишком большую податливость зову плоти, чревоугодие и просто веселый нрав, горделиво выпрямил¬ся.

— Истинный слуга Солнцеликого везде найдет себе достойное поприще. Помимо сбора средств к существова¬нию, я свершаю богоугодное дело, путешествуя с вами, дети греха! Я еще не отчаялся обратить в истинную веру эту вот поклонницу лжепророка туранского Эрлика, чью бороду она поминает слишком часто! — заявил

он. — А равно как и вот этого сына степей, низкого ростом, но высокого духом, который верует, что весь его род пошел от демона песчаной бури™

— Великого бога Ша-Трокка, — сурово поправил его Кинда. — Каждая песчинка, которую он несет с собой, — один из нас, вернувшийся к отцу, — добавил он нараспев, на своем языке, однако поскольку эти слова он произ¬носил довольно часто, все его поняли.

— Вот-вот, — продолжал несостоявшийся монах. — Я уже не говорю о тебе, Конан.

— А что я? — весело поинтересовался киммериец. Такие разговоры возникали у них довольно часто и

успели превратиться в некое подобие игры, где Сагратиус был многотерпеливым пастырем, а остальные — упрямы¬ми еретиками.

— Я чту Солнцеликого Митру. Но у каждого народа — свой бог. Поди разбери, какой сильнее и лучше.

Сагратиус уже воздел вверх указательный палец и раскрыл рот для очередного веселого поучения, но тут Силла задумчиво сказала:

— А по-моему, главное, с чьим именем на устах ты родился, и с чьим умрешь. А кому молился все остальное время — совсем неважно. Уж как-нибудь боги разберутся между собой.

Конан взглянул на девушку с искренним восхищением.

— Как она тебя, а? Поди-ка, возрази что-нибудь! Меня при рождении встретил Кром, и после смерти примет Кром, на чьи бы алтари не возлагал я приношения! Молодец девчонка, даром что в кости выиграна!

Это тоже была игра, и Силла, в полном соответствии со своей ролью, зашипела на киммерийца, словно змея, которой наступили на хвост:

— Да лучше бы меня продали в рабство стигийцам! Или тому богатому купцу из Шема! Уж у него бы мне не пришлось бегать полуголой по лесам и самой добывать себе пропитание!

Сагратиус был прав: каждый из них чтил своего бога, и разные боги вели каждого из них. Но похоже, на сей раз боги сговорились меж собой свести четверых своих детей для каких-то непостижимых для смертного целей. Ибо странными и запутанными путями шли эти четверо, чтобы в конце концов оказаться вместе.

Силлу, своенравную и непокорную, но в то же время наивно-доверчивую девочку, родом из горной деревушки на окраине Турана, Конан и в самом деле выиграл в кости в трактире Аграпура. Родители ее, не в силах прокормить всех пятерых детей, продали двух дочерей в рабство. Коре, старшей, повезло: ее купил заезжий нобиль из Немедии. А Силла, девушка дерзкая и своенравная, ни у одних хозяев не задерживалась подолгу. Ее пере¬давали с рук на руки, пока наконец последний хозяин не проиграл ее в кости заезжему северянину — причем, как подозревал Конан, проиграл вполне намеренно.

В бесконечных странствиях Конану редко нужны были спутники, а уж двадцатилетняя девчонка, озлобленная и несдержанная на язык, была и вовсе обузой. В первый же день она наговорила новому хозяину столько, что менее терпеливый к женским выходкам человек наутро постарался бы сбыть ее с рук. Но ночью, свернувшись в клубочек под одеялом Конана, она превратилась в маленького, напутанного и несчастного ребенка. Она вздра¬гивала и всхлипывала во сне, прижимаясь к боку вар¬вара, так что он почти не спал ни в эту, ни в следующую ночь.