das Los
Шрифт:
«Ну же!»
БАХ!
Пуля со свистом рассекла воздух. Стоящий до того барин беззвучно повалился наземь. Он лежал, не содрогаясь, не издавая никаких звуков, будто тряпичная кукла. Секундант рывком оказался рядом, замер над его лицом, а затем беспомощно обернулся к нам.
Пистолет выпал из рук Дмитрия. Он вновь застонал, схватившись за ногу двумя руками.
Я подбежал к приятелю. Руки не слушались меня, я с усилием стал оборачивать и стягивать ногу Дмитрия плащом, чтобы остановить кровотечение. Дмитрий бормотал что-то несвязанное, ему не хватало воздуха, он вот-вот потеряет
– La justice… a triomphe… – слабым шепотом произнес он, а затем, лишившись чувств, медленно опустился на мои вовремя подставленные руки…
06.09
(перечеркнуто наискось):
«Мой милый друг, что сделалось с тобою?
И дни твои угасли, как свеча,
И жизнь твоя уж ничего не стоит –
Как говорил когда-то ты, шутя.
И мира нет в глазах твоих несчастных.
Небесный свод темнеет пред тобой.
Дуэль убила душу безобразно,
Но сохранила мертвенный покой.
Отраду повидал ты лишь на воле:
Средь гор высоких, или у реки,
У сосен томных, на просторном поле,
А нынче – издыхаешь от тоски.
Ты честен был, ты смел, великодушен!
Таким одно лишь место – небеса.
Но злобный мир порочностью осушен –
Изгнать пытался ангела, глася,
Что в свете справедливости не стало.
Исчез баланс среди добра и зла.
Я наблюдал, как мягко угасала
Твоя слепая, жалкая судьба…»
***
Три дня Дмитрий провел в постели. Еще два боролся с сильнейшим жаром. Я никогда не забуду обратную дорогу в избу: погода окончательно испортилась, дождь лил с неописуемой силой. Я думал, что оставлю здесь концы, если бы случайно не заметил бричку в несколько сотен метров.
Мужик до того был удивлен нашему незавидному положению, что на несколько минут потерял дар речи. Еще бы: двое разодетых молодых людей посреди поля в ливень, один из которых потерял сознание и окровавлен.
К счастью, лишних вопросов он не задавал, лишь поинтересовался, в какой стороне живет наша хозяйка. Я буду вечно ему благодарен.
Местным врачам удалось извлечь пулю из ноги приятеля, однако больше ничем помочь не смогли, рекомендуя немедленно езжать в город. Я бы и рад был в тот же день последовать их рекомендации, но Дмитрий все никак не мог прийти в сознание. Во второй день он начал бредить, а в третий замолчал, но зато пришел в себя. На мои вопросы о самочувствии отвечал кратко: «да», «неплохо» и проч., вид имел при том прескверный.
В ночь со второго на третий день мой приятель разбудил меня около трех ночи, настойчиво и жестко тряся за плечо и бормоча, что хочет сообщить мне нечто до смерти важное в обязательном порядке. Я в ужасе сел в постели, гадая, что такого страшного я должен услышать. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы до конца убедиться в том, что понял Дмитрия правильно: с неподдельной злостью и на чистом французском друг ругал меня за то, что я когда-то «бессовестно разделался с его новенькой удочкой», а после своей тирады
Хозяйка пыталась расспросить меня, с кем же именно была дуэль Заревского. Конечно, я не назвал конкретного лица, ссылаясь на давнего знакомого, с которым довелось встретиться на этих землях. Как я и думал, здесь подобные явления случались очень редко: за последний десяток лет не более четырех-пяти раз. Многие жители и вовсе не верили, что конфликты можно решать подобным способом. Они были далеки от мира сего, имели свои предрассудки и традиции, некоторые из которых многим горожанам могли показаться сумасшествием. Как и случилось с Дмитрием.
За эти несколько дней я почти не выходил на улицу, сидел в одной комнате с Дмитрием, писал, точнее, пытался – муза меня оставила, а вдохновения я не находил. Все дни напролет лил дождь, я не видел солнца уже более недели.
Кстати говоря, на счет Дмитрия. Прибывая в сознании, он все время лежал в одной позе, скрестив руки в замок и разглядывая уродливую трещину на потолке. Бледность не сходила с лица его, болезненно-темные круги пролегли под серыми глазами. Казалось, он вообще не спал, однако, просыпаясь ночью от ударов грома, я видел его закрытые веки. Днем я читал ему сочинения Бельфоре, занимал и своей собственной поэзией, которую написал еще в К-городе до нашего странствования. Тогда его мертвенный взор на мгновение оказывался на мне, губы растягивались в какой-то умиротворенной улыбке, шепча медленно, но четко: «Спасибо, Владимир Безочин».
К нам несколько раз приезжали другие лекари с Омутовки, Ясненского, Застеновки и других близких сел, но все они с сожалением мотали головами, повторяя совет самых первых наших «гостей»: возвращаться в город.
Наша бричка сильно задерживалась. Кучер свернул не туда и ошибся аж на несколько десятков верст. За это время я и сам думал, что сойду с ума, сидя в темной коморке, будто в темнице.
Хозяйка видела мое расположение духа, старалась развлечь беседами, спрашивая о городской жизни, о культуре и обычаях. Я старался рассказывать все в красках, описывал кухню, будни и прочее, но все же с большей охотою слушал свою собеседницу.
Она все детство провела в деревне, помогала матери с хозяйством, проживала дни беспечно и счастливо. Слушая ее, я не мог не отметить большое сходство с судьбой Дмитрия. Сам же я рос в строгости, мой отец – богатый дворянин и мать – мещанка – обеспечили мне достойное воспитание. Григорий Васильевич – наш с Дмитрием педагог, сейчас, вероятнее всего, живет в К-городе, был моим самым любимым преподавателем. Это чудесный человек. Он помогал Дмитрию с жильем, потому что тот не хотел жить в приюте, заботился о нем, как о родном сыне. Мать его погибла при родах, отец был пьяницей, его совсем не заботил ребенок. Поэтому воспитанием юного Дмитрия до двенадцати лет занимались его бабушка и дед. Дед – казак, от него внуку, должно быть, и передалась любовь к природе. Но недолго им оставалось жить на свете – не обратились вовремя за помощью к лекарям и так и померли от внезапно обострившейся бронхиальной астмы.