das Los
Шрифт:
В гимназии Дмитрий был самым проблемным учеником – учителя вечно отчитывали его за ужасное поведение, «неподобающий вид», за нежелание учиться, да и за все, в общем-то, что придет в голову. Несколько раз Дмитрий чуть не был исключен. Трудно предположить, как бы дальше развивалась его судьба, если бы не Григорий Васильевич, который всегда заступался за проказника. Удивительно, что при всем своем безобразном поведении и открыто выраженной неприязни к гимназии, к учителям, ученикам, к учебе, на уроках Григория Васильевича он сидел смирнехонько, глядел до того покорными и умными
***
Вечером того же дня отыскал я в сумке письмо Суворова Михаила – бывшего нашего гимназиста. Он писал ко мне в официальности, однако меж строк замечал я проблески слабого радушия и дружелюбия. В гимназии был он тих, пуглив, как русак среди волков. Острого ума я в нем не замечал, но и глупцом его не назовешь. Присуща ему была болезненная худоба, которая особенно выражалась в походке: ноги как будто не держали его, потому совсем скоро он стал ходить с тростью, а позднее – с костылями. Кожа Суворова также имела нездоровую бледность, а взгляд больших голубых глазищ выражал постоянную тревогу.
Несколько абзацев Суворов писал о себе, вспоминал будни в гимназии, затем спросил меня о здоровье и прочих общепринятых любезностях, которые на деле людей обыкновенно вовсе не интересуют, а в конце пригласил меня и Дмитрия на свои именины. Возвращаясь к любезностям, Суворов никогда не был в ладу с Дмитрием (из-за характера или каких-либо других неизвестных даже мне причин), потому наверняка пригласил его из уважения ко мне, ибо прямого приглашения моему товарищу не присылал.
Так или иначе, я был безмерно рад, что наше с Дмитрием приключение наконец-то подарит нам отдых. На некоторое время, быть может.
08.09
В седьмом часу утра хозяйка разбудила нас с радостной новостью: наша заблудившаяся бричка уже подъехала. Сон тот час покинул меня – пора! В этот день случилось еще кое-что: Дмитрий вдруг подпер спину подушкою и сел в кровати.
– Друг мой, как ты? – с самой искренней улыбкой поинтересовался я, откладывая в сторону сумку.
– Неважно, – признался он после короткого молчания уже давно привычным для меня голосом. Я засиял еще пуще прежнего:
– Смотри же, какое чудесное утро! Наша бричка прибыла! Мы едем домой! Что может быть лучше?
– Ах, быть может, если бы я мог ходить! – насмешливо предположил Дмитрий, сохраняя спокойное выражение лица. Я прикрыл глаза и тихо рассмеялся, ничего не ответив.
Мы отзавтракали. Хозяйка позаботилась о ноге моего друга, даже подарила перемотанные тканью костыли – «отыскала в чулане». Этот дар был очень даже кстати, потому я был безмерно ей благодарен.
На самом деле, нога Дмитрия за эти несколько дней начала срастаться, конечно, неправильно. Хоть она и находилась в состоянии покоя, колено было полностью раздроблено, поэтому это неправильное срастание конечно сопровождалось невыносимой болью. По словам Дмитрия, он часто не мог заснуть из-за этого, но «не смел просить о помощи, ибо заслужил это наказание и понесет
Распрощавшись с хозяйкой, мы закинули вещи и сели в бричку. Дорога обещала быть долгой, извозчик предложил провести нас по короткому пути, однако я сразу же отказался от этого предложения, припоминая, сколько нам пришлось его ждать. А времени у нас действительно не было. По моим подсчетам, если ничего не случится, мы прибудем в К-город где-то за две-три недели до празднования.
Все бы ничего, но к Дмитрию вновь возвращалось недоброе расположение духа.
– Интересно, почему Суворов надумал вернуться в К-город? Если память мне не изменяет, он покинул К-город при первой же возможности, когда народ начал выступления, – с презрением рассуждал мой друг.
– Я слыхал, что он учился в Петербурге какое-то, относительно недавно должен был выйти кандидатом и возвратиться к родным, – вспомнил я. Нам несколько раз доводилось обмениваться письмами, но, конечно, не долго.
– У-у! Петербург! Ей-богу, на кого же он мог там выучиться? Уж таких, как он там не обучают! – скептически рассудил Дмитрий, скрещивая руки на груди.
– Решил медицину освоить, – продолжал вспоминать я. – Да-с, писал, что чуден ему народ в столице, но учеба интересна и дается относительно легко…
– Ну и ну – чуден! Не сам ли он чуден?
– …а на службу не смог поступить по состоянию здоровья.
– Полно, Владимир, хватит с меня сказок! – снова перебил меня Дмитрий. – Знал бы он, какие нравы в Петербурге, так и тоже не ехал бы. По состоянию здоровья! Комедия! Да струсил он и только!
– Еще в гимназии Суворову нездоровилось. А уж если он взаправду вышел из Петербургского университета кандидатом, то, я думаю, будет работать отменным доктором!
– Боже, прекрати же смешить меня! Умереть спокойней, чем идти к такому лекарю!
Я не стал никак отвечать на его реплику, а вместо этого чуть отодвинул шторку. Полутьма в бричке тут же рассеялась. Солнце уже светило высоко, начинало печь. Колеса подрагивали, лошади изредка фыркали, кучер что-то тихо напевал, а я наслаждался этим необыкновенным концертом. Для настоящего счастья настоящему человеку нужна лишь свобода, я в который раз убеждался в этом. Свобода и товарищ рядом.
– Знаешь, Владимир, наверное, ты был как обычно прав, – между тем вдруг произнес Дмитрий. – Поступил я нелепо, отнюдь не справедливо.
– Как жаль, что ты осознал это слишком поздно. – Я искренне вздохнул, вновь бросая взгляд на пейзаж за окном.
– Иногда я думаю, что выстрел того барина был не случайным, – продолжил он с тяжестью в голосе. – Он будто бы знал, что мир несправедливостью на меня глядит, что лишь флора добра ко мне, поэтому и забрал у меня все, что я имел. Отныне заперт я в своем теле на долгий мой век.
– Тогда внезапная вспышка молнии ослепила всех, зачем ему нарочно пускать пулю, не имея гарантию на точное попадание? Барин тот умен, но палец его непроизвольно спустил курок, это более вероятная теория.