Дата моей смерти

Юденич Марина

Как же это было странно и непоследовательно с моей стороны!

Но подумать об этом в тот миг я, разумеется, не успела. Только острая радость кольнула сердце.

Однако в ту же минуту, я вдруг разглядела лицо говорившего со мной мужчины.

И радость быстрой ящеркой выскользнула из моей души, а недоумение вперемешку со страхом перед новым, открывающимся мне миром, вновь заполнили ее до краев.

Мужчина этот мне хорошо знаком.

И то, что именно он теперь подле меня, лучшее доказательство того, что желание мое

сбылось: реальным мир покинут.

Потому что сочувственно и ободряющее одновременно смотрит сейчас на меня Игорь.

Тот самый знаменитый хирург — пластик, бессменный Мусин шеф, погибший вскорости после Егора в автомобильной катастрофе.

Я хорошо помню эту историю, потому что Муся очень сильно переживала тогда, отставляя меня в одиночестве, чтобы заняться организацией его похорон.

Я хорошо была знакома с Игорем, и мы всегда с искренней симпатией относились друг к другу, но сейчас его появление вызывает во мне острое чувство разочарования.

Почему — он? Почему — не Егор?

Или здесь, в этом мире, все окажется по-прежнему?

Егору мои проблемы будут так же обременительны, как и в той жизни.

И он, как прежде, будет стараться переложить их на плечи кого угодно: обслуги, его или моих друзей, людей, вообще посторонних Лишь бы не занимать самому.

Этого Егор терпеть не мог.

Но ведь новый Егор должен был совсем иным?

Холодные, страшно тяжелые веки мои, совсем, как и прежде, набухают горячими слезами.

Господи, неужели все повторяется сначала?

— Ну-у-у — ласково говорит мне Игорь, и я чувствую его теплую, совсем живую руку на своем лбу, — Ну, что это еще за слезы? Больно? Ничего, скоро пройдет. Сейчас позову сестру, сделаем укол — и больно не будет. А вот плакать тебе совсем не о чем. Тебе радоваться надо, потому что через такое пройти… Это знаешь, в рубашке надо родиться… Слышишь, меня, девочка?

Нет, сейчас я не слышу его.

Вернее слышу, но большей части сказанного не понимаю, потому что в голове моей бьется тяжелым молотом, совсем как прежде, горькая обида и один только вопрос: где Егор?

Я и пытаюсь спросить об этом Игоря, но слабая попытка моя произнести первое же слово, снова отзывается страшной болью.

Тот же раскаленный стальной обруч, оказывается, только чуть ослабил свои тиски, но стоило мне снова попытаться заговорить, впился в меня с новой силой.

Я издаю стон, и Игорь снова останавливает меня.

— Тише, тише, я же предупредил тебя, не пытайся говорить громко, только шепотом. Очень — очень тихим, осторожным шепотом. Поняла? Ну, давай, попробуй. Что ты хотела спросить?

— Где Егор? — с трудом выдавливаю я из себя, и не слышу своих слов. Но и эта, едва различимая попытка, вызывает острую боль — Кто? — Игорь убирает руку с моего лба, и медленно садится на стул возле моей кровати. Хотя ни стула, ни кровати, я не вижу. Затуманенные глаза мои смотрят только прямо, а тело, по-прежнему,

словно бы парит в волнообразном пространстве. Однако лицо Игоря я вижу отчетливо. И сейчас в глазах его радостное внимание сменяется каким-то странным выражением. Это разочарование и тревога одновременно. Даже испуг. — Ты спросила: где Егор?

— Да — шепчу я, преодолевая сильную боль.

— Но, девочка моя, разве ты не помнишь, что он погиб?

— А — я?

— Что — ты? Ты осталась жива, хотя и чудом.

— А — ты?

— Я?!! — тревога в глазах Игоря сменяется полнейшим изумлением. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду?

— Ты — жив?

— В каком смысле? То есть погоди, ты меня хорошо видишь?

Чтобы избавить себя от боли, я только опускаю веки. Это должно означать: «да». Игорь меня понимает.

— И ты меня узнаешь?

Снова беззвучное — « да»

В голове моей уже роятся какие-то смутные догадки, пока я не могу прочитать ни одну из них, но, в целом, они создают ощущение, будто я нахожусь в преддверии какого-то важного открытия.

— Отлично. Но почему же ты спрашиваешь, жив ли я?

— Потому что Муся…. — говорить мне становится еще больнее, огненный обруч, впиваясь, раздирает мое горло, и я вдруг вспоминаю, что совсем недавно уже испытывала эту жуткую пытку. Собственно, вспоминаю не я, а мое тело, и вспомнив, сжимается в ужасе. Игорь читает его в моих глазах и мягкой ладонью прикрывает губы, не давая возможности продолжать — Ш-ш-ш, говорить тете больше не надо, даже шепотом. По крайней мере, до укола. И не волнуйся, я тебя, кажется, понял, эта дрянь, говорила тебе, что со мной что-то случилось? Не отвечай, только закрой глаза, если — да.

Я опускаю веки.

И думаю.

Слава Богу, мысли не причиняют мне боли, и думать я могу сколько угодно Сейчас я думаю: " Почему он назвал Мусю дрянью? "

Я хорошо помню, как он всегда дорожил ею, и еще я помню историю про булочки, которые он приносил ей из буфета.

"Кто же будет теперь покупать Мусе булочки? " — еще подумала я, после его гибели.

То есть, после того, как она сказала мне, что он погиб.

Но — зачем?!!

Зачем было хоронить живого человека?

Может, он прогнал ее за что-то, и она, в отместку объявила его умершим?

А может из жалости ко мне? Вот у меня погиб Егор… А у нее — Игорь. Не возлюбленный, конечно, но — друг, верный, булочки из буфета носил…

Мыслям тесно в моей голове.

Но я еще не касалась главной темы.

А жива ли я на самом деле?

И жив ли Игорь?

Мне столько лгали последнее время….

Эта мысль неожиданно приводит меня в ужас.

Ведь если я жива, и Игорь жив, то лгали все: и Муся, и Кассандра, и странная женщина в церкви, и даже старый рабочий на кладбище.