Даун
Шрифт:
Дядька смотрит на нас с бабушкой. Потом достает из рюкзака какую-то штуку. Наверное, это что-то очень важное. Очень. Он аккуратно разворачивает тряпку и достает небольшую пластмассовую штучку. Осматривает, отряхивает. Это как обряд. Потом он прислоняет штуку к своим потрескавшимся губам, и она начинает играть! Здорово! Я больше не боюсь этого бородатого дядю. Совсем. Он не злой гном. Он добрый. Я вижу это. А еще я понимаю, что хочу уметь играть так же, как и он. На этой штуковине! Мне почему-то кажется, что Оранжевому Мячику понравится. Он обязательно захочет послушать и подойдет ко мне поближе. Тогда я обязательно его поймаю!
Я
– Я тоже хочу попробовать! Дайте и мне!
– Хочешь сыграть? Ну держи, – улыбается он. И протягивает мне эту штуку. – Это – губная гармошка.
Я беру ее в руку. Точно так же, как и он, я начинаю водить ею по губам. Но у меня ничего не выходит. Совсем. Гармошка молчит. Наверное, Пантелеич знает какое-то великое заклинание. Наверное, он волшебник!
– Не так, – смеется он. – Видишь, дырочки, – он показывает мне два ряда крошечных дырок. – В них надо дуть. Смотри! – Он снова берет гармошку в руки, набирает воздуха в грудь и начинает дуть.
Гармошка играет. Здорово.
– Теперь я. Дайте попробовать и мне? – прошу я.
Пантелеич протягивает мне гармошку. Я беру ее в руки. Начинаю дуть, и она играет. Теперь я знаю это заклинание! Теперь я тоже волшебник!
Сначала у мне получается плохо. Мне не нравятся звуки, которые выходят из губной гармошки. Они противные. Но я стараюсь. Я пытаюсь еще и еще. Я забыл про все. Про то, что я один. Про то, что я люблю смотреть в окно. Я играю. Скоро у меня начинает получаться. Мне начинает нравиться моя музыка!
Пантелеич куда-то выходит. Скоро он возвращается. Несет три чашки чая.
– Угощайтесь, на здоровье. Специально попросил проводницу травок моих добавить. Я сам сибиряк. В поход ходил. Возвращаюсь вот домой. Всегда с собой травы беру свои. Чуть что – первое лекарство. Хоть тебе и простуда, хоть температура, да хоть что!
Я отрываюсь от гармошки. Пробую чай. Вкусный! Очень! Я еще никогда не пробовал такого. Мне нравится этот дядя. Бабушке тоже. Они о чем-то долго-долго разговаривают, пока я играю на гармошке.
Пантелеич
Тяжелый поход выдался в этот раз. Но все равно хороший. Обычно ухожу на Урал, а тут решил в Карелию податься. Кто бывал там, говорят, места красивые. Решено, значит. Я – человек на подъем легкий. Решил, рюкзак собрал и пошел. Поездом до Москвы, потом уже и в Петрозаводск.
Москва не понравилась. Куда-то там бегут все. Какие-то. в себе. Каждый на соседей исподлобья поглядывает. Боится, а не удумал ли тот чего. Толкучка жуткая!
Из метро на улицу вышел, мать честная: все вокруг мигает, сверкает! А машин прорва! Как же тут жить-то? Мне все любопытно. Дай огляжусь, думаю.
Остановился, так меня со всех сторон толкать давай. Встал тут, мол, мешаешься. Плюнул на все и снова в метро. До вокзала добрался, а тут и поезд мой. Сел да поехал.
Обратно думал самолетом лететь, да передумал. Поездами оно привычней как-то. Да и с людьми пообщаешься. Страсть как люблю я это дело. В самолете особо и не разговоришься. Там занятые все. А в поезде – пожалуйста. Главное, люди хорошие чтобы попались.
Эти вроде ничего. Внучок с бабушкой. Парнишка только странный какой-то. Меня как увидал, перепугался. Забился в угол купе, глаза распахнул, смотрит. Пригляделся я, смотрю, даун. Оттого и боится. Дауны, они странные люди. Вроде, как
А как настроение плохое или чувствуешь неважно себя, так она первая и заметит. «Что с вами, дедушка Вадя? Вам нехорошо?» И улыбается. Как-то, помню, после похорон друга домой шел. Настроение – никакое. А тут она навстречу. «Дедушка Вадя, нельзя таким пьяным ходить». Ну я не выдержал. Сорвался. Словами обругал ее последними. Со стыда утром, думал, провалюсь. Ну чего она такого мне сделала, что наорал на нее? Утром из дома выполз как-то. Нехорошо, мутит.
Смотрю – она. Ведро воды тащит мне, а на шее полотенце накинуто. «Как папка пьяный домой приходит, мамка его с утра водой отпаивает. Дедушка Вадя, давайте я сегодня женой вашей буду?» Ну что ей сказать? Промолчал. Стыдно посмотреть даже. Просто давай воду хлебать. А она мне: «Мамка, как папка воды напьется, полотенцем его бьет и кричит. Дедушка Вадя, сегодня я жена ваша». Расхохотался я тогда: «Бей, – говорю, – дурня старого». Ох она меня полотенцем тем отстегала. «Будешь, – говорит, – пить еще? Будешь?»
Пообещал тогда, что больше не буду. С тех пор и не пью.
Вот и этот сидит, перепугался. Ну я гармонику свою достал, дай, думаю, сыграю. Иришка-то любит, когда я играю. Может, и этому мальцу понравится.
Как начал играть, глаза у него аж загорелись. Гляжу, уже и смотрит на меня по-другому. Чудные вы оба. Что ты, что Иришка. А еще удивил он меня, когда гармонику взял. Сыграть попробовал. Сначала, понятно, ничего не получается. Потом, слушаю, мелодии какие-то выводить начал. Эх, раньше бы его встретить! Кто знает, может, второй Бетховен вырос. Я-то все чьи-то играю мелодии. Те, что выучил когда-то. А он. Он своих навыдумывал! И не просто звуки какие-то. Песни красивые такие, что аж за душу берут! Композитор!
А бабушка его, Надежда Владимировна, душевный человек, оказывается. Все два дня, пока мы ехали, разговаривали с ней. Ох и натерпелась она! Выговориться давно надо было ей, да некому. Все в проблемах своих. А тут я. Душевная женщина, а еще уставшая и одинокая.
Бабушка
Уж и думать не думала, что человека такого встречу. Выслушает, посоветует. Сердечный, что там говорить. Где же ты раньше был, Пантелеич? Как нам тебя с Костиком не хватало.
Костик
Всю дорогу бабушка с Пантелеичем разговаривали. А я играл на гармошке. Это просто! А еще красиво. Пантелеич научил меня нескольким красивым мелодиям. Потом – я его своим. Правда! Я придумал несколько песен. А Пантелеич их выучил и начал играть. Они ему понравились.
Потом мы приехали. Бабушка сказала, что нам пора выходить. Но почему? Зачем?
– Нам же так хорошо с Пантелеичем! Но ему надо ехать дальше. Бабушка, давай пригласим его к себе! Или давай поедем вместе с ним! Я еще придумаю мелодий. Красивых! Я буду учить им Пантелеича, – я пытался уговорить бабушку.