Давай постреляем?
Шрифт:
– Твоя собака? Отвечай, бля?
А вдруг они убьют собаку, если узнают, что она моя? Моя, значит, вражеская... Поэтому и убьют. Я изо всех сил трясу головой...
Вода... Я чувствую запах речной воды, запах камыша. Меня швырнули лицом в песок, я отплевываюсь и с трудом переворачиваюсь на спину... Биатлон, собака, река... Бля-дура... Руки связаны, ноги болят. Трое моих пленителей стоят над обрывом, метрах в десяти от меня, о чем-то негромко беседуют. Пес рядом с ними. Видимо, решается моя судьба...
Собака подбегает ко мне, лижет лицо...
– Расма!
Это
– Сейчас, Расма, сейчас... – Инга опускается на одно колено, а вторым подпирает локоть. Короткое дуло винтовки смотрит в сторону трех моих пленителей. Те же стоят спиной и ни о чем не подозревают...
И первым упадет лицом в песок злой пацан, годящийся мне в сыновья... А потом остальные – винтовка пристреляна на совесть, а спасая меня, Инга не промахнется.
– Нет, Инга, – шепчу я из последних сил.
Сестра еще несколько секунд сидит в боевой позе, затем устало опускает винтовку и некоторое время молча смотрит на меня.
– Какая же ты дура, – произносит, наконец, она. – Морду вон тебе всю разбили, а ты... Они тебя за одну твою национальность разорвут... Ладно, – машет рукой она, – смотри, любуйся! Эй, мужики! – кричит Инга ребятам.
Они оборачиваются, точно по команде, и тут же молча рассредотачиваются, образуя этакий боевой треугольник. И у каждого в руках по боевому автомату. Инга отскакивает в сторону и вскидывает винтовку...
Каким-то нечеловеческим усилием я рву веревки, сковывающие мои руки, и встаю между сестрой и тремя бойцами...
– Давай улетим?
Кто сказал это?! Один из бойцов? Нет. Тогда кто?
2
И встречает меня холодная мокрая лавина...
Я открываю глаза и вижу кирпичноликого, держащего в руках пустое, ржавое ведро.
– Пришла в себя! – констатирует злой голос сбоку. – Сейчас Палыч приедет, Палычу все выложишь!
Я боюсь закрывать глаза – они снова будут тыкать мне под ребра, по почкам и обливать ледяной водой... Так и лежу, уставясь в потолок, в ожидании Палыча, которому я должна буду выложить все. Собака иногда подбегает ко мне и лижет лицо, а потом возвращается к своим новым приятелям... Отчетливо слышу, как один из парней щелкает клавишей магнитофона и пространство вновь наполняется Валеркиной музыкой и пением...
– В чем дело, орлы? Кого поймали?
Новый голос. Знакомый такой, уверенный. Но самого говорившего я не вижу – он где-то впереди, видимо, в прихожей. Видимо, это тот самый страшный Палыч... И музыки уже нет.
– Мишка говорит – снайперша прибалтийская! – Это второй, с кирпичным лицом.
– Башку даю. – Это злой Мишка.
– Мне ее рожа тоже знакома... Наверняка в фээсбэшной ориентировке видели, – поддакивает кирпичноликий.
Я – снайперша! Как бы от хохота не помереть. В ориентировке рожу мою видели... Впрочем, у этих ребят от хохота не умрешь.
– Вот документы, с Прибалтики, сами видите...
– Ну-ка
Далее молчание... Затем уверенный голос хмыкает и становится еще более знакомым.
– Вы ее сильно... оприходовали? – строго спрашивает он.
– Как она наших... – огрызается Мишка.
– Ну-ка пошли...
Передо мною стоит майор Кравченко, тот самый – командир Валеркиного ДШБ. Дуракам и дурам везет... Он одет в гражданский костюм, а лицо по-прежнему веселое, черное и страшноватое. А на руках почему-то черные перчатки.
– Здравствуйте, Расма Людвиговна, – с сожалением в голосе произносит майор. – Развязать, помочь подняться и принести извинения! – дал он команду своим.
– Как же так?! Это же... – восстал было против командира Мишка. – Да я ее рожу хорошо помню!
– Лицо ты помнишь, потому что в детстве чуть ли не каждый день видел его... – устало пояснил командир, – когда классе в третьем или четвертом учился. На афише возле кинотеатра или по телевизору...
Мы идем по московской набережной. Кравченко держит руки в перчатках за спиной, говорит негромко...
– В госпитале Валерка... Под Москвой, двадцать минут езды на электричке... Записывайте адрес...
Я достаю блокнот, и майор диктует адрес. Затем вынимает руки из-за спины и лезет во внутренний карман за сигаретами и зажигалкой. Пальцы не слушаются его, не гнутся – с большим трудом он извлекает сигарету, но чиркнуть зажигалкой никак не удается. Майор еще больше чернеет лицом.
– Давайте я помогу, – произношу я и вовремя, зажигалка выпадает из рук майора, но я успеваю ее подхватить почти у самого тротуара.
– Спасибо, дайте сюда... – произносит майор и негнущимися пальцами забирает зажигалку, вновь тщетно пытается прикурить. – Мне нужно привыкать, тренироваться, – смущенно объясняет он. – Вот видишь, получилось!
Путь на вокзал лежал мимо родного посольства. Внутрь заходить я не собиралась, но меня привлекла энергичная толпа парней и девчонок, сгрудившихся у ворот. Я подошла ближе.
– Нет вступлению в Европейский оборонительный альянс! – орал прыщавый, бритый под ноль очкарик лет семнадцати. – Нет военным базам у российской границы.
Его пытался перекричать другой, еще более прыщавый, но с длинными, сальными лохмами:
– Фашистская Прибалтика! Фашистская Прибалтика! Сраные козлы!
Третий, не менее прыщавый, с козлиной бородой, орал следующее:
– Граждане России! Не покупайте сметану, произведенную в Прибалтике. Нам доподлинно известно, что в нее мочатся латышские тетки!
Я пошла своей дорогой. Не знаю, как другие мои соотечественницы, но лично я никому в сметану не писаю.
Еду в электричке, а перед глазами все стоит маленький оранжево-синий огонек зажигалки, черные кисти рук с негнущимися пальцами. Привыкает майор Кравченко, тренируется... И еще перед глазами кованые ботинки и перекошенное ненавистью лицо пацана Мишки... И толпа перед посольством... А собаку ребята оставили себе. И это хорошо – куда бы я сейчас с нею?