Давайте, девочки
Шрифт:
Его пырнули ножом три раза, потом еще два, потом еще раз, и еще. Удары были почему-то тупые, словно били какой-то гирей. Он их считал, испытывая не страх, а раздражение. Он считал и думал, что это многовато. И с растущим негодованием ждал, когда это кончится. А потом – не от страха, не от боли, которую даже не чувствовал, а от дикой злости вдруг заорал так, что они шарахнулись от него, как от разъяренного медведя, вставшего на дыбы.
Снова рухнув, он еще долго лежал на куче песка и глины, уткнувшись лицом в грязь, и чувствовал, что истекает
Назавтра к нему, уже заштопанному в «Скорой помощи», уже доставленному домой на машине, присланной Витькой-Доктором, всклокоченно примчались взбудораженные литовские друзья.
Не школьные фрэнды, от которых сейчас было бы мало проку. А те, с кем жизнь свела писателя Рыжюкасауже в последние совковые годы, и благодаря которым (новой власти они пришлись ко двору, заняв солидные должности и заметное место в политике) он и получил литовский паспорт. Они были встревожены, даже напуганы не на шутку. Рыжюкас-то хоть и дома, но за границей.Это же международныйскандал!
Он лежал, слабо улыбаясь, и просил друзей не беспокоиться. На нем, как на собаке, все заживет.
– Ты хоть понимаешь, что теперь тебе конец?– спросил один из них, имея в виду не физическое состояние Рыжюкаса, а его амбициозность.
Понимать такое он еще не был готов: не привык, да и не хотелось. Но он догадывался, что именно имеется в виду. Валяясь в грязи и истекая кровью, он впервые за всю жизнь оказался в ситуации, когда человек абсолютно бессилен… Конец не конец – это мы еще поглядим, но оправиться от морального поражения будет, пожалуй, труднее, чем от ран.
Рыжюкас сумел убедить друзей не раздувать кадило. И не принимать никаких экстренных, тем более государственныхмер по расследованию обстоятельств и причин бандитского нападения на «известного писателя и общественного деятеля, находящегося в политической эмиграции».
Он уговорил их тихо изъять из полиции сообщение о его ранении, присланное туда в установленном порядке из «Скорой помощи». Это позволило избежать неминуемого скандала в прессе (в газетах о Рыжюкасе писали часто, перемывая каждый его шаг): легко представить, как за этот случай ухватились бы газетчики и здесь, и дома, в Беларуси.
Он не хотел доставлять врагам удовольствия. Он и политикам всегда советовал не радовать публику своими поражениями. Битым сочувствуют, им даже сострадают, но их не слишком уважают, и уж тем более на них не ставят.
К счастью, у его друзей хватило и готовности его понять, и власти, чтобы замять происшествие, так что о случившемся не узнал почти никто, кроме, разумеется, его Последней Любовницы,
Конечно, Последней Жене тоже пришлось сообщить. Правда все, что касалось Рыжюкаса, ей к тому времени уже «совсем перестало быть интересным». Она с ним давно мысленно попрощалась, увидев, что ему-то интересноуже не с ней.
По телефону только и проговорила:
– Тебя могли угробить. Но ты живуч и выкарабкаешься. А для меня ты больше не существуешь… Так надо, потому что я давно осталась одна. И поняла, что должна рассчитывать только на себя.
Тогда он действительно сумел выкарабкаться, несмотря на то, что следом за покушением, раньше, чем он успел оправиться от ран, не говоря уже о пережитом стрессе, рухнул и его бизнес.
И все же он сумел оправиться, приползя в Минск.
К удивлению всех, знавших про его массажный роман, к удивлению его Последней Жены, да, пожалуй, и к собственному удивлению, приполз он не куда-нибудь, а именно к ней.
И уж совсем к полному и всеобщему недоумению, она безмолвно его приняла и безропотно поддержала…
Что, впрочем, ничего в их отношениях уже не изменило. Они теперь жили рядом, как родственники, не имеющие никаких особых претензий на совместную жизнь, и никаких взаимных обязательств, кроме общей заботы о судьбе уже почти взрослого красавца-сына, которого по нынешним порядкам все еще нужно было поднимать.
Раньше они шли вместе, теперь оказались попутчиками, совсем неплохо умеющими ходить рядом, хоть бы и по разным делам.
И казалось, что снова ничто не мешало Рыжюкасу, помня напутствие отца, ринуться проживать отмеренный ему предком век плодотворно и счастливо. Отчего он так отчаянно и затрепыхался с подвернувшимся по случаю Мальком…
Но пролетел, обретя все те неприятности, которые, собственно, и предвидел в самом начале, когда решал усесться за этот карточный стол, хорошо зная, к каким последствиям приводят подобные решения, даже без всяких болезней.
А тут еще и медицинский диагноз…
Многовато… Много, слишком часто, и совсем безжалостно, уже как бы даже неотвратимостала жизнь его пинать, как бы испытывая на прочность его природную живучесть и от отца унаследованный оптимизм…
Но даже по стальным мостам нельзя ходить в ногу.
Впрочем, опускать руки он не собирался. Он даже не слишком паниковал, сразу попробовав отнести болезнь в ранг очередной неприятности – из букета, где только и надо все грамотно разложить и пересортировать. Чтобы по веточке весь этот цветастый веник переломать.
Первым делом он пригласил на ужин местного профессора-консультанта, который руководил его обследованием и, по просьбе Витьки-Доктора, занимался «известным писателем» не формально.