Давид
Шрифт:
– А вот интересно, – прервал молчание музыкант. – Эти картины как-нибудь кто-нибудь сортировал или все – в одну кучу? Немножко непонятно – в какой мы эпохе находимся? Сплошной сюр!
– Ха! Хороший вопрос! – отреагировал политик.
– Навертел тут куратор знатно – одно отборное говно среди истинных, редкостных жемчужин. И, главное, непонятно: о чем эта выставка? О чувствах, мыслях, природе, человеке? Или вообще о красоте и безобразии? Непонятно. Надо думать, – заключил музыкант.
– Слушай, а по паспорту какой у тебя пол? – поинтересовался политик.
– А тебе не все равно, какой у меня изначальный пол?! – огрызнулся трансгендер.
– Послушайте,
– Кто это такие? Все про все трубят – я не читал ни Толстого, ни Достоевского, Шагала вашего не знаю, – удивился музыкант.
– Нашел! Нашел! Мои жемчужины! Истинные мои друзья! Никогда не предадут! Никогда, – философ наглаживал обложки старых книг и чихал от вдыхаемой пыли. – Апчхи! Апчхи!
– Слушайте, нам надо как-то организовать свой ночлег в этом… сарае. Какое-то странное чувство тревоги у меня, – поделился сокровенным политик. – Какой-то апокалипсис!
Вы где-нибудь видели, чтобы люди ночевали в картинной галерее сто дней? А?
– Да. Действительно, не припомню такого, – ответил трансгендер. – Я когда-то работал в библиотеке библиотекарем. Все как у всех библиотекарей: книжки, регистрация, учет, переучет, архив. Выезды в подшефные библиотеки, работа в архивах, командировки в регионы, зарубежные командировки. На собраниях красивые мысли, облеченные в твердые переплеты. …И никакой живой жизни. Никакой… Пустота. И одни сплошные злобные бабы! У одних не было секса вообще – то есть забыли, как выглядит член. У других были мужья – но это были несчастные личности. Забитые, запуганные мужчины. Третьи были стопроцентные ведьмы. Такие садюги, которым нравилось давить людей, уничтожать, унижать! Вот этих злобных тварей я больше всего возненавидел за их стервозность и ум их, обращенный во зло! Возненавидел баб-уродов, баб-психов!
Ты с ней и ласково говоришь, и пытаешься остудить пыл – никакого эффекта! Один холод. В общем, не поддающиеся перевоспитанию! Ха-ха-ха! Я всю жизнь любил книги и сейчас их люблю, но тридцать пять баб в одном коллективе в течение десяти лет десять часов каждый день на работе – я возненавидел баб всей душой! И всем телом своим! Так не должно быть! Но так есть! Так есть везде! Потому что везде одно и то же. И я терпел, терпел из любви к книгам, а потом плюнул. Надо развиваться! Надо познавать горизонты! Эх, мужики, надо выпить…
– Во! Точно! У кого что есть?! Давайте согреемся, а заодно отметим наше знакомство! – весело подхватили все мужчины.
И на столе образовалось такое знакомое поле из бутылок и бутылочек различного цвета и формы.
– А я со своей познакомился в университете, – начал исповедоваться политик. – Так банально. Всё как у всех: дети, работа, продвижение по карьерной лестнице. Вступил в партию – и вот, поздравьте меня, сенатор на самом верху! – Тычет пальцем в небо и смеется.
– Ну а что изменилось в твоей половой жизни? – резонно спросил трансгендер.
– Ну… Как это… Девки молодые сильно нравятся. В бане… Там то-се…
– Ты себе наврать можешь, мне-то не ври, – устало проговорил трансгендер. – Раз через раз… И то… Когда тебя сильно напугают… сиськами четвертого размера!
– Ты это про что? – испуганно задал вопрос политик.
– А про то самое…
Политик опустил глаза.
– Ладно. Мы поняли друг друга… А что скажет философ? – с улыбкой произнес трансгендер.
– Я? – искренне испуганно уставился
– Да мы это поняли, что ты весь в искусстве, весь в культуре. Так сказать, на передовой, в авангарде защищаешь бастионы нетленного искусства…
– …Прошу заметить – настоящего искусства!
– А вот здесь поподробнее!
– Ну, друзья мои, настоящее искусство – это не шоу-бизнес! Настоящее искусство – это…
– Ты хочешь сказать, что это – отшельники, которые отдают себя на заклание, словно овцы?
– История знает немало тому примеров, – утвердительно подхватил философ. – Ван Гог! Пожалуйста, сейчас никому не интересно, как он заправлял кровать и какой свежести были его простыни. Но все помнят его «Подсолнухи», «Красные виноградники в Арле», «Любительницу абсента»! А как, вы думаете, должно делаться настоящее искусство? Ведь после нас останутся только полотна, книги, музыка… Ведь мы все уйдем… Рано или поздно…
– Музыка? – встрепенулся музыкант. – Конечно, музыка вечна! Музыка остается после нас! Без сомнения! «Метал» навсегда!
– А шоу-бизнес? – спросил заинтересованно политик.
– А что шоу-бизнес? С ним все хорошо – он цветет и пахнет… запахом кала… ой, простите, навоза… – ответил музыкант.
– Ой!.. – по-женски отреагировал философ.
– Ну что? Что я не так сказал? Опять грубо и резко выразился?.. Но у нас здесь баб нету! – И развел руками. – Можем говорить как угодно и что угодно! – Музыкант выразительно посмотрел на каждого присутствующего. И каждый в знак одобрения закивал головой.
– Кто пришел с чемоданом денег, того… и тапочки… и бухло… и трава… и бабы. А самое главное – гонорары! – пропел сакральные знания музыкант.
– То есть вы хотите сказать… – начал нерешительно политик.
– Я хочу сказать, что если ты хочешь заработать двести долларов, то должен вложить в производственный процесс две тысячи долларов! Таким образом крутится этот шарик под названием шоу-бизнес!
– О! А вы можете разъезжать по Америке с лекциями! – воскликнул философ.
– Перестаньте! Это все знают! – кисло отреагировал музыкант. – Одна грязь и шелуха… И ты еще должен арендаторам за разбитый аппарат… Так больно на душе! – И музыкант взвыл, вгрызаясь в мозг слушателей. – Если бы кто-нибудь из вас врубался в понятие «музыкальное искусство»!
Перед глазами музыканта всплыла картина с разбитым под конец концерта усилителем звука.
А в глазах присутствующих проплывали красочные видения разгрома и погрома дорогостоящей аппаратуры…
– Друзья мои, – поднял бокал трансгендер, – наконец-то мы приблизились к самому важному открытию в ходе нашей беседы – мы все ищем красоту! Реальную красоту, – Он затормозил и закусил нижнюю губу. Его губы задрожали. – Я очень люблю красивое мужское тело… Вы просто себе даже не представляете, насколько сильно… – И слезы проступили из его глаз. – Я готов лететь на другой край планеты, чтобы дотронуться до красивого тела. Ведь… Этой красоты… Ее очень мало, мало, мало! Поймите меня! Время Вероккьо, Леонардо, Микеланджело и Джорджоне прошло! Уже давно прошло! И ничего, ничего, ничего не появилось столь же мощного, всепоглощающего, испепеляющего душу и чувства! И ничего не возносит тебя на небеса! – Страстно, в запале проговорил: – А должно возносить, должно! – И трансгендер заплакал. – Идеального пресса у мужиков теперь нет! Нет! Нет! А это самая главная часть в мужском теле!