Дай лапу

Абрамов Геннадий Михайлович

— Расстроил ты меня, дядь Коль. Ну что мне с ней делать?

— Попроведай хоть.

— Жить не живем, а проживать проживаем.

— Крест твой. Терпи.

— Да она мне всю молодость искалечила!

— Родителей, сынок, не выбирают.

5

Мать его сидела на полу, прислонившись спиной к неприбранной кровати, раскинув ноги, свесив тяжелую хмельную голову. Без обуви, в дырявых чулках. И телогрейку не успела снять — уснула.

— Что ж ты со мной делаешь,

а?

Лицо у нее было опухшее, в кровоподтеках.

Звезданулась обо что-то… Чтоб тебя черти съели. Прибил бы. Он приподнял ее, усадил на кровать, похлопал по щекам.

— Очнись, мам. Слышишь? Очнись.

Она приподняла отяжелевшие веки и мутными отсутствующими глазами посмотрела на сына.

— Я это. Я.

Не узнав сына, женщина испугалась, замахала руками.

— Во, лепит!.. Кого ты бить собралась?… Дает. Ну, валяй — подешевело… Успокойся! Врежу! Тихо! Не узнала что ли?

Андрей поймал ее за руки. Она пискнула и задергалась, тыкаясь лбом ему в грудь, буйно сопротивляясь.

— Слушай, мам. Не выводи меня. А ну — прекрати! Тихо! — стиснул ее за плечи и потряс. — Да очнись ты, ё-моё!

Она брыкалась, сучила ногами, локтями отпихивала его от себя. Андрей наотмашь ударил мать по лицу.

— Дубина… У-у, свалилась на мою голову!

Она пьяненько заскулила и извернулась; сползла вместе с подушкой на пол и голову сунула под кровать.

— Куда?! Я тебе залезу! Вылазь, вставай! Подымайся, тебе говорю! — Андрей поднял мать и прижал к груди. — Вот. Так-то лучше. А то — ишь, драться. Я те подерусь.

Она уже не буйствовала, она, смирившись, плакала.

— Ладушки, ладушки, где были, у бабушки… Так, маманя. Давай телогреечку снимем. Не возражаешь?… А платок тебе зачем? — Андрей поднял мать на руки. — Ути, махонькая. У-тю-тю. Ты моя ненаглядная. Пойдем баиньки, ладно? Пойдем.

Оправив постель, он уложил ее на кровать и укрыл одеялом.

Принес воды. Напоил. Поцеловал в исцарапанную щеку.

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. Спи. Глазки — хоп. И на бочок. Где у нас правый бочок? Правильно, молодец. Вот и спи.

6

Когда-то, еще до армии, за мотоцикл душу бы заложил. Езду любил без памяти. Лихую, непресную, обязательно с риском.

Ух, давали они тогда стрекача.

А теперь остывать стал. Просто так, чтобы покататься, уже и не брал.

Да и времени нет. Делами они ворочали покрупнее.

И все-таки, когда нужда заставляла, выводил дружка из гаража дяди Коли, и прыгал в седло, и чувствовал, как он послушен, как молодо взревывает, — всё обмирало внутри и сердце екало. Сами собой расправлялись плечи. Он чувствовал, что снова свободен, уверен в себе и горд. Припоминалось былое, и хотелось, как прежде, побеситься, поозорничать, лихо поегозить на дороге, подрезая ленивые грузовики, обходя то слева, то справа, прямо по обочине, окатывая пылью чопорные легковухи.

И

сейчас он мчал по знакомому шоссе, сбавлял до восьмидесяти только в населенных пунктах. Ну, и там, где посты, конечно, — и не потому что боялся разборок и штрафов (откупиться ему ничего не стоило), а просто неохота было с этими голодными занудными гаишниками время терять.

Проскочил Балки, Зякино, свернул налево. Как у Катерины на схеме нарисовано. Сбавил скорость, и стал прочесывать местность, деревню за деревней.

Показалось Привольное. Вроде точно. По приметам сходится — изб двенадцать по обе стороны от шоссе. И дом богатенький, новодел, на околице, через три от магазина.

Свел мотоцикл в кювет и припрятал его в кустах бузины, чтоб не отсвечивал.

Ткнул калитку — не заперто. Вошел за ограду. На цыпочках. Осмотрелся. Точно — они. Только они так гадят. Где живут, там и гадят, не спутаешь. Полупустые пачки «Кэмела» разбросаны, на крыльце бутылка коньячная — пустая. То ли ветром ее катает, то ли пол от шагов проминается. Дверь на веранду раскрыли. И здесь у них бардак.

— Эй, Тула!

Ни звука. Как вымерли. В доме пусто. А дух жилой. Вонько. И камин масляный — теплый.

— Агафон! Славка!

Вилку из розетки выдернул.

— Эй, бездельники! Я это! Бец! Дрюня!

Шляются, что ли? Не могли же они уехать, дом не заперев? Или — могли? Джипа не видно, а пешком они не ходят. Халява их разберет. Может, в соседний поселок укатили? За жратвой?

Быстренько по углам посмотрел. Влез по винтовой лестнице на второй этаж, голову в дыру сунул.

И тут как после погрома. Пустой разоренный дом. Вот где искать обормотов?… Дружбан у них… Может, передрались?

Вышел и призадумался. С чем я к Катьке явлюсь? Ни одного козыря на руках.

Андрей пересек улицу и у соседей напротив подергал резную калитку.

7

Глянул в щелку — бабка по двору ходит.

Что-то делает. Корыто у нее деревянное. Не то скребет, не то отстирывает. И виду не подает — как будто глухая.

— Мамаша! Отопри на минутку! Спросить надо!

Забурчала.

— Какая я тебе мамаша?

Приковыляла. Злая, ужас. Брови к носу, и нос вислый. И еще сильно глазами косит.

— А, еще один, — сказала. — Нехристь лохматый. Явился!

— Здравствуйте, уважаемая.

— Всех вас туда.

— Куда, бабуня?

— Чертям на съеденье! — она махнула тряпкой поверх головы Андрея, в сторону леса. — Чтоб духу вашего на земле не было!

Андрей оглянулся.

Мать моя буфетчица! Как же сразу-то не заметил?

Отсюда, с этой стороны шоссе, хорошо просматривалось поле за околицей. За полем — плешивый взгорок, а по бокам желтый с прозеленью лес. Видно, что-то случилось. Скорая торчит — до пояса. Чумоход, крыша одна. И народ толчется, зеваки.