Дай-сан

ван Ластбадер Эрик

– Кто-то едет, – заметил Ронин.

Человек неожиданно крякнул; это был необычный звук – он абсолютно не соответствовал тихому утреннему настроению природы и в то же время как-то странно с ним гармонировал.

– Можете сопровождать меня до Эйдо, если желаете.

Незнакомец поднялся и подошел к своей лошади. Пока лошадь жевала сухую пшеницу, он достал из седельной сумы какую-то квадратную дощечку.

– Вы пока тут поешьте, если хотите. Такое прекрасное утро, жалко будет его пропустить. Я порисую немного, а потом можно и отправляться.

Он

потрепал лошадь по холке, вышел из-под навеса, пересек Кисокайдо, присел на корточки на солнце у противоположного края дороги и принялся рисовать черной кистью на дощечке – короткими размашистыми штрихами, уверенными и точными.

Ронин развернул промасленную бумагу. Рыба, которую дал ему Хоши, еще оставалась сочной. Ронин прожевал последний кусок и, вытерев рот, вышел на дорогу.

Воздух был прозрачным и чистым. За спиной перешептывались деревья. Цоканье лошадиных копыт стало громче. Из кустов по левую сторону дороги выскочил какой-то испуганный зверек. Он в два прыжка пересек тракт и исчез за толстыми стволами кедров, от которых исходил пряный бодрящий аромат.

Вскоре появился и всадник в плетеной шляпе и пыльном дорожном плаще. Коротко кивнув Ронину, он пришпорил коня и скрылся за правым поворотом.

Ронин подошел к своему будущему попутчику, занятому рисованием.

– Как мне вас называть?

– Меня зовут Оками, чужестранец, – отозвался тот, не отрываясь от тонкой, почти ювелирной работы.

Ронин присел на корточки рядом с ним.

– Это имя что-нибудь означает?

Оками пожал плечами.

– У буджунов все имена что-то означают. Оками на старинном наречии – «снежный волк», хотя я не знаю, почему мать назвала меня именно так. Рядом с нашей деревней оками вообще не водились.

Ронин помолчал, прислушиваясь к стрекотанию цикад и глядя на рисунок Оками, потом спросил:

– Как вы думаете, почему мы, рожденные в странах, расположенных так далеко друг от друга, без труда понимаем друг друга? Можно подумать, что…

– Потому что мы оба люди.

– А буджуны разве не другие?

– Как рассказывают наши деды, – Оками, казалось, не обращал на Ронина внимания, а говорил сам с собой, – в старые времена, тому назад не одно столетие, в мире было так много людей, что они разговаривали на множестве языков.

Он пожал плечами.

– Но это было иное время, а времена, как известно, меняются. Если у всех людей общие предки, если происхождение у них одно, то почему бы им и не общаться друг с другом без видимых трудностей, пусть даже они и родились в разных краях.

Его рука уверенно и умело двигалась над темно-красной дощечкой с приколотой к ней бумагой.

– Кто знает, возможно, причиной тому – наша общая судьба.

Гора, долина и расстилавшиеся перед ними уступы склонов, перенесенные на бумагу его искусством, казалось, оживают под тонкой кистью. Рисунок был филигранным и точным, исполненным трепетной жизни, передающей дыхание природы.

– Как вас зовут?

Ронин назвал свое имя.

Оками

оторвался от рисунка у себя на коленях. Твердый, целеустремленный взгляд, умные и понимающие глаза. Высокие скулы и жесткие очертания челюсти придавали его лицу неизменно суровое выражение, но плоские черты несколько смягчали впечатление.

– Да? Правда?

В его взгляде вроде бы промелькнуло удивление. Потом он опять склонился над рисунком. Раскачивающийся на ветру кедр оживал под его искусной кистью.

– Это буджунское слово.

Теперь удивился Ронин:

– Не может быть…

– И однако же это так, чужестранец. Разве я не говорил, что происхождение у всех людей общее…

– Но я не буджун.

– На буджуна вы не похожи, но это еще ничего…

– Мой народ никогда даже не слышал об Ама-но-мори.

– Разве? Как же вы в таком случае узнали об этом острове?

Ронин задумался. Подземный Город Десяти Тысяч Дорог, где когда-то поселились представители всех стран и народов, обезлюдел в результате чародейских войн. В этом городе, однако, жили и предки Ронина, которые потом образовали Фригольд, и великий дор-Сефрит, маг из буджунов.

– Да, – признал Ронин, – это не исключено.

– Конечно, – с явным удовлетворением откликнулся Оками.

– А что означает мое имя?

– Воин, оставшийся без господина.

Ронин не смог удержаться от смеха, и ничего не понимающий Оками повернулся к нему с озадаченной улыбкой.

Они отправились в путь незадолго до полудня. Сначала они поднимались в гору, потом немного спустились по горной дороге. Справа сплошной стеной тянулись утесы, а слева обрыв постепенно уходил вниз, открывая глазу высокие сосновые рощи, а еще ниже – плоские влажные рисовые поля, мерцающие в горячей дымке.

– Да, я буджун, – сказал Оками.

– Тогда вам должно быть известно о дор-Сефрите.

– Боюсь, ничего, кроме стародавних преданий.

– Но хоть что-то вы знаете?

– Очень немногое. – Оками положил руку на гриву лошади. – А почему вас так интересует дор-Сефрит?

– У меня с собой свиток, написанный его рукой, и сейчас этот свиток может спасти мир…

– А, – неопределенно откликнулся Оками. – Когда-то буджуны были великими магами-воинами, величайшими в истории этого мира, и уже в новое время, когда все прочее чародейство исчезло, они долго еще сохраняли магические знания.

Он похлопал ладонью по шее лошади.

– Но это было давно. Мы больше не занимаемся магией.

– Но наверняка здесь найдутся люди, способные перевести записи с древнего языка.

– Не сомневаюсь, Ронин, что в Эйдо мы найдем такого человека, – улыбнулся Оками. – А пока давайте поговорим о чем-нибудь более приятном.

Вскоре они приблизились к пролому в неприветливой каменной стене, откуда открылся вид на узкое ущелье. Зеленое и тенистое, оно выходило к залитой солнцем расщелине с водопадом; в том месте, куда обрушивалась вода, плясали радужные блики.