Дебри
Шрифт:
– Думаю, человек может найти себе занятие и похуже, или нет?
Адам услышал смех Моиса.
Он съел ещё одну ягоду, с большим прилежанием и ни на кого не глядя. Все молчали. Когда Адам поднял глаза, остальные ели виноград, мирно, как будто её здесь не было. Девушка держала ребенка, но смотрела рассеянно в сторону, синие глаза её затуманились, на лицо легла тень потаенной печали. Младенец вздыхал и похрюкивал, но она на него не смотрела. Она сидела на камне с белым, облачно-мягким телом под выцветшим голубым платьем, и с обнаженной печалью в лице.
Внезапно встала, прижала
– Мне нужно идти, - сказала она.
– Нужно возвращаться, ухаживать за ним. Он может проснуться - муж, то есть.
Моис поднялся и отошел к маленькому фургону. Вернувшись, он протянул что-то ребенку. Девушка посмотрела на предмет, потом на Моиса, во взгляде был вопрос.
– Леденчик, - сказал он.
– Из черной патоки. Живот не заболит.
Ребенок потянулся к сладости. Она позволила ему взять.
– Спасибо, - сказала она.
– Спокойной ночи, - и отвернулась.
Джед Хоксворт пробубнил что-то вроде спасибо за виноград.
– Gute Nacht19, - сказал Адам.
Она оглянулась на него. Он не собирался этого говорить. Само выскочило. Он чувствовал, что краснеет.
– Gute Nacht, - сказала она.
Когда девушка ушла, Моис повернулся к Джеду Хоксворту.
– Эта патока, - сказал он, - она не из ваших запасов. Если вы так подумали. Она моя. Я купил её в Нью-Йоуке.
Джед сидел на камне, опять полируя свой нож о край ботинка. С минуту он глядел на Моиса молча. Потом сказал:
– А я ничего и не говорю.
Испытав лезвие на волоске с тыльной стороны левой руки, он добавил:
– Я вообще не сказал ни слова. Ни об этом. Ни о чем другом.
На следующий вечер девушка вернулась, в том же голубом платье, так же прижимая к боку толстого ребенка и с той же корзиной, полной винограда. Они снова ели ягоды, а девушка рассказывала. Ее зовут Гёц, сказала она, Маран Гёц. По крайней мере, так её назвали при рождении. Имя немецкое, но её семья живет здесь уже очень давно. Эта земля принадлежала её деду. Но теперь она - миссис Мейерхоф. Замужем она пробыла всего три года. Потом началась война. Они и пожить-то не успели - война помешала, сказала она. Девушка помолчала, потом невпопад добавила, что мужа зовут Ганс. Ребенка тоже зовут Ганс. Ему - её мужу - сегодня не лучше. Рана не перестает кровоточить. Он просто лежит и слабеет, ко всему безразличный.
Поднявшись с камня, она посмотрела на Адама.
– Мистер Кривуля...
– начала она. Моис хихикнул.
– Меня зовут не Кривуля, - сказал Адам.
И подождал, пока на лице у неё обозначится вопрос.
– Кривулей меня прозвали друзья, - ровным голосом произнес он и немного выдвинул вперед левую ногу, дождавшись, чтобы девушка сосредоточила внимание и постигла увиденное.
– Из-за ноги.
Потом неспешно убрал ногу и стоял, опираясь на нее, спокойно и прямо. Он глядел девушке прямо в лицо. Лицо было круглое, мягкое, с нежными контурами, щеки розовели от солнца и крепкого здоровья. Он увидел нежный, как на кожуре персика, пушок над верхней губой. Увидел сидящие в нем крошечные капли влаги, едва заметно поблескивающие. Глаза были синие и в недоумении хмурились.
– Меня зовут, - сказал он и замолчал. Не глядя вокруг, он ощутил, что глаза обоих мужчин прикованы к нему, и злость, смешанная с восторгом, вскипела в его груди.
– По-настоящему, если хотите знать, меня зовут Адам Розенцвейг.
Он услышал, как позади него шевельнулся Моис.
– Ну ты и сказанул, - произнес голос Моиса. Потом он услышал, как негр давится от смеха.
– Я рада, что вы сказали, - заговорила девушка.
– Рада, что узнала ваше настоящее имя.
Адам помолчал, ожидая какого-нибудь движения, какого-нибудь звука за спиной. Ничего не последовало, тогда он сказал:
– Но я прервал вас. Вы начали что-то говорить.
– Да, - сказала она. Ребенок заворочался, и она переложила его, прижав к другому боку, покачала. Его круглая голова в желтых пуховых кудряшках смешно болталась, потом с безрассудной доверчивостью приткнулась к её груди. Адаму был виден один его глаз, сонно слипавшийся. Ребенок засыпал. Ребенка, - вспомнил Адам с внезапной четкостью, - зовут Ганс, Ганс - как отца.
Девушка говорила:
– ... и вы знаете немецкий. Может, если вы придете и поговорите с мужем - вы ведь недавно оттуда - может, тогда он проявит хоть какой-то интерес. Вы не против, нет?
Он сказал - да, он будет рад прийти, но в какое время?
Завтра вечером, сказала она, но не позже захода солнца. Она бы тогда подоила коров, пока он развлекает мужа беседой. Она пошла вверх по заросшему травой склону к каменному дому, к большим кленам, дающим пурпурную тень, и к большим сараям, неся ребенка как мягкий, неплотно упакованный сверток, она шла, и тело её, - там, внутри выцветшего голубого платья, - тело её клонилось в сторону, уравновешивая наклон холма и вес ребенка. Он проводил её взглядом.
Моис что-то бормотал. Адам обернулся к нему. Моис сидел на корточках, глядя на холм.
– Мяконькая, сочная, - проворковал он, - мяконькая, сочная.
Адам почувствовал: ненависть поднимается из желудка, как желчь.
– Не позже захода солнца, - промурлыкал Моис, он подражал голосу девушки, все так же сидя на корточках и косясь на Адама.
– Угу, не позже захода.
Адам отвернулся.
Моис говорил:
– Вот-вот, сынок, вдуй ей разок как следует за старину Моиса.
И добавил, воркуя:
– Мяконькая, сочная.
Сидящий на камне в сторонке Джед Хоксворт оторвал взгляд от ножа.
– Слушай, - бесстрастно сказал он Моису.
– А ведь это ты о белой женщине говоришь. Соображаешь?
Сидящий на корточках Моис ничего не ответил. Он сделал вид, что безмерно заинтересовался шапочкой желудя, лежащей на земле у его ног.
– Да, - сказал Джед Хоксворт, - и если бы ты что-нибудь в этом духе сказал о белой женщине в другом месте и с другими людьми, они бы отрезали твой черный язык и бросили свиньям, - он с любопытством разглядывал нож в руке.