Деде Коркут
Шрифт:
У родника, среди ив, собирались девушки, невесты. Обвязывали девушки ниткой большой палец, перепрыгивали источник, обрезали нитку и кидали ее в воду. Так выражали они сокровенное желание — поскорее выйти замуж. Младшая сестра Бейрека, Гюнель, тоже была у родника. Но она грустно стояла в стороне, ждала очереди, чтобы наполнить кувшин. Подошла к ней Фатьма Брюхатая.
— Гюнель, — молвила она, — как матушка твоя?
Гюнель отвечала:
— Как ей быть? Плачет, стенает, совсем глаза выплакала.
Фатьма
— Значит, судьба. Видно, Бейреку на роду так написано, — сказала она. — А знаешь, нынче осенью кончается срок помолвки у Банучичек. Брат выдает ее за Ялынджыка.
Гюнель промолчала, глаза ее наполнились слезами. Отвернулась она и горько заплакала. Фатьма поняла, что растравила болящую рану, и заговорила о другом.
— Взгляни-ка, Гюнель, — сказала она. — Сюда идет сын Газан-хана Турал.
Гюнель вздрогнула, обернулась, посмотрела. Фатьма, хитро улыбаясь, молвила:
— В иной час его сюда и не заманишь. А как ты здесь, он непременно бродит вокруг. Э, девушка, ты что покраснела? Или причина есть? Скажи всю правду, я на таких вещах поседела. Что стесняешься? Каждой девушке нужен парень. Ну, а уж этот — такой молодец, такой красавчик, да еще ханский сын. Правда, не в отца пошел, не такой широкоплечий богатырь, и застенчив, как девушка, и слишком уж молод. Совсем еще мальчишка, что он понимает?
Гюнель, наполняя водой кувшин, то и дело поглядывала в ту сторону, где стоял Турал. А Фатьма Брюхатая так и сыпала:
— Пошла бы навстречу, не заставляй беднягу столько ждать!
Гюнель направилась к дому. Турал приблизился к ней.
— Здравствуй, Гюнель, — молвил он и протянул ей букет маков.
Гюнель отвечала:
— Какие красивые маки!
Турал молвил:
— На северном склоне горы Газылык их полным-полно. Гора нынче красная-красная, взгляни туда.
Гюнель обернулась, поглядела, но, обращаясь лицом к горе, так закрылась чадрой, что виднелись только глаза. Турал молвил:
— Гюнель, почему ты, глядя на гору, всегда закрываешь лицо чадрой?
Гюнель улыбнулась:
— Этому меня матушка научила, — отвечала она. — А ей это бабушка наказала. Говорят, пик Газылыкский для нас, огузянок, словно свекор. Перед ним мы должны закрывать лицо.
Турал тоже улыбнулся. Потом они немного помолчали. Лоб Турала покрылся каплями пота. В сердце у него было много слов, хотел он их высказать, но не умел. Они уже почти дошли до дома. Наконец Турал сказал;
— Гюнель, я хочу тебе слово молвить. Я хочу, чтобы эти высокие горы были для тебя эйлагом. Холодные родники были для тебя питьем. Мой белый шатер был для тебя тенью. Гюнель, я люблю тебя. Теперь говори ты.
Гюнель сказала:
— Ах, Турал! Чем назовут меня дурной сестрой,
Они пришли. Гюнель вернула маки Туралу.
— Не гневайся, Турал, — сказала она. — Маки очень красивы, но как я войду с ними в наш скорбный дом, как посмотрю в глаза родителям…
Гюнель повернулась и ушла. Турал грустно смотрел ей вслед. Из дома слышался тихий плач.
В стороне, на камне, сидел Бейбура, его слепые очи не отрывались от дороги.
В доме Газан-хана рядами сидели джигиты, ели и пили. Газан с гордостью оглядывал их. Посмотрит направо — улыбнется, взглянет налево — порадуется.
— А где сын мой Турал? — спросил он.
Алп Ар уз сказал:
— Нынче видели его на склоне горы Газылык: цветочки рвал!
Газан нахмурился:
— Господь дал мне не сына, а дочь в облике мужа, — молвил он.
И тут вошел Турал с букетом маков. Увидев его, Газан еще пуще насупился. Это ни от кого не укрылось, и, заметив это, Турал растерялся. Он молвил:
— Отец мой, повелитель, ты сидел такой веселый, а увидел меня нахмурился. В чем причина, скажи мне, да будет моя голова твоей жертвой, отец!
Газан отвечал:
— Мой послушный сын! Посмотрел я направо — увидел брата моего Карабудага. Он сносил головы, проливал кровь, заслужил имя. Налево посмотрел — увидел дядю моего Алп Аруза. Он сносил головы, лил кровь, завоевал имя. Прямо посмотрел — тебя увидел. Ты уже шестнадцать лет отсчитал — ни голов не сносил, ни крови не пролил. Каждый из сидящих здесь завоевал право на свое место мечом, стрелою.
Ты же заходишь ко мне когда пожелаешь, расталкиваешь джигитов, садишься где захочешь, а какую доблесть ты выказал?
Турал молвил:
— Отец, я не понимаю тебя. Сносить головы, проливать кровь — доблесть ли это? Или жестокость?
— Да не о том речь, сын мой! Ты доселе не проявил себя как джигит. Не охотился, птиц не ловил, тетиву не натягивал, стрелу не пускал. Вот, полюбуйся, в руке у тебя не меч, а цветы. А что как я завтра умру? Ведь не отдадут тебе ханского венца. Чувствую это, думаю о конце — и горюю!
Турал молвил:
— Полно, сын ли учится доблести у отца или отец у сына? Ты хоть раз брал меня на охоту, учил натягивать тетиву, пускать стрелу, управляться с мечом?