Деде Коркут

Рзаев Анар Расул Оглы

И вдруг появились шестьсот вражеских всадников. Они сказали:

— Эй, пастух! Мы потоптали земли, мы сокрушили жилища Газан-хана. Его богатую сокровищницу мы увозим, она наша. Статную Бурлу-хатун и с ней сорок стройных дев мы уводим, они наши. Слушай, пастух, подойди сюда, опусти голову, прижми руку к груди, покорись нам. Собери всех баранов огузского племени и приведи их. Мы тебя не убьем: отведем тебя к Кыпчак Мелику, он даст тебе бекство, сделает тебя амирахуром — главой пастухов.

Гараджа Чабан закричал с вершины горы:

— Не

говори пустых речей, собака! Я ни к кому на поклон не пойду! Раз уж ты здесь, увидишь! Что ты хвалишься своим пегим конем? Ему не сравниться с моей козой-пеструшкой. Что ты хвалишься своим копьем в шестьдесят тутамов? Ему не сравниться с моей кизиловой дубиной. Что ты хвалишься своим мечом? Ему не сравниться с моей кривоносой палкой. Подойди-ка сюда, узнай, каков мой удар, и ступай прочь!

Услыхав эти слова, враги хлестнули коней, выпустили стрелы.

Гараджа Чабан заложил большой камень в пращу и метнул его. Бросая один камень, он сокрушал двоих или троих. Два камня — троих или четверых. Неприятель затоптался на месте.

Кончились камни у пастуха, и он закладывал в пращу баранов, коз, сокрушая сразу четверых или пятерых. Мир земной стал для врага тесен. Еще и вечер наступил. Тьма — глаз выколи. За это время Гараджа Чабан настругал стрел, обмотал их концы тряпками, поджег — и во мраке ночи ливнем посыпал на головы врагов.

Враги стали совещаться:

— Этот пастух всех нас перебьет. Будь он проклят вместе со своими баранами! Бежим, пропади все пропадом!

И побежали.

Но Гараджа Чабан тоже был ранен. Ударил он по огниву, развел огонь, опалил на нем клок бурки, приложил к ране, явился к отцу. Видит — отец умирает. Оказывается, шальная стрела попала в Бекила. Собрав последние силы, Бекил заговорил:

— Сын мой, ты вершина моей Высокой горы! Да пойдут тебе впрок материнское молоко, отцовский хлеб! Ты выказал доблесть и мужество. Но услышь меня и никогда не забывай моего последнего наказа. Как бы ты ни был силен, знай, что из одной ладони хлопка не получится. Можно обидеться на Газана, но от народа отворачиваться нельзя. Сила народа — сила вешних вод. Я, поняв это, умираю. Ты пойми это — и живи. Завещаю тебе свои костры. И в хорошие дни, и в плохие дни разжигай костры, шли вести огузам, дели с ними радость и горе.

Последний вздох вылетел из груди Бекила. Гараджа Чабан закрыл ему глаза и зарыдал. Вопли его устремились в горы, отозвались эхом. Гараджа Чабан причитал:

— Газан, Газан, ай Газан! Где ты, ай Газан? Жив ли ты, мертв ли ты, знаешь ли ты обо всем об этом?

На подъеме, на извилистой тропе, у арбы отскочило колесо. Арба накренилась, колеса заскрипели, остановились. Газан встрепенулся, открыл глаза, хотел потянуться, видит — руки-ноги связаны. Он расхохотался.

Один из всадников спросил:

— Чего ты смеешься?

Газан еще громче рассмеялся и ответил:

— Ей-богу, только что я видел хороший сон. Вижу, что я грудной малыш и лежу в зыбке. Оказывается, эта арба показалась мне зыбкой. А вас я принял

за румяных ласковых кормилиц.

Всадник молвил:

— Хорошую спальню ты себе нашел. По пути в могилу стоит ли спать, глупец?

Газан спросил:

— А вы кто такие?

— Мы воины Кыпчак Мелика.

— Вон оно что! Значит, вы меня спящим захватили?

— Да.

— Любая беда нападает на огузских джигитов во сне. Если б я не проснулся, проспал бы семь дней и семь ночей. Ну да ладно, а куда вы меня везете?

— Голову твою везем в дар Кыпчак Мелику.

Газан-хан задумался, потом огляделся:

— Хорошо, ведь со мной был сын, с ним-то что сталось?

Всадники не ответили, переглянулись с усмешкой. И тут шутливо настроенный Газан вдруг рассвирепел:

— Поганые, что вы сделали с моим сыном? — крикнул он. — Да я вас всех сейчас перебью!

Всадники посмотрели на связанные руки и ноги Газана и, увидев, что слова его расходятся с делом, рассмеялись. Газан еще грознее молвил:

— Если с головы моего сына упадет хоть волосок, я вас уничтожу!

Один из всадников отвечал:

— Ты о своей голове позаботься, Газан. Кыпчак Мелик повесит твою голову рядом с головой твоего сына.

— Что? — Газан издал устрашающий рык, во мгновение ока, напрягшись, разорвал путы, во мгновение ока скинул с коня одного из всадников, выхватил его меч, вскочил на его коня, накинулся на остальных.

Всадники растерялись.

Газан уложил двоих, выхватил палицу, подскочил к четвертому, схватил его за грудки:

— Где мой сын? — крикнул он. — Скажи, не то я оторву тебе голову, как птице.

Побледневший всадник дрожащими губами выговорил:

— О Газан, да буду я твоей жертвой, не убивай меня, твой сын жив-здоров.

— А где он? — И говоря это, Газан накинулся на другого всадника. Этот не растерялся и быстро соврал:

— О хан, у сына твоего — птичье сердце. Увидев нас, он испугался, удрал к своей матери.

И тут же остальные загомонили:

— Да, едва завидев нас, он так помчался, что и след простыл.

Газан поверил в это.

— Горе! — сказал он. — Господь дал мне дурного сына! Пойду оторву его от матери, разрублю на шесть кусков и раскидаю по шести дорогам. Чтобы никто никогда не бросал товарища в беде!

Газан-хан хлестнул плеткой коня и, удаляясь, прокричал всадникам:

— А с Кыпчак Меликом я еще посчитаюсь!

Пришпорил Газан коня, перемахнул через ущелья, через горы, доскакал до своей земли.

Видит, жилище его разрушено, шатры разодраны, очаги погашены, деревья обуглены, земля пошла комьями, луга истоптаны конскими копытами.

Черные прищуренные глаза Газана кровавыми слезами наполнились, грудь сжалась, сердце застучало, он сказал:

— Откуда к тебе явился враг, мое прекрасное жилище? Где сидела моя престарелая мать, осталась подстилка; где пасли коней мои джигиты, осталась пустошь; где стояла жаркая кухня, осталась зола. О моя поруганная земля, о мое прекрасное жилище!