Deflor
Шрифт:
– А ты что, рассказала?!
– У меня нет матери. Умерла. Но была бы жива, рассказала бы. Не чтобы разрешения попросить, все равно было бы бесполезно, матери таких разрешений не дают, если это настоящие матери. А просто поставила бы перед фактом. Мать должна знать, что с ее дочерью.
– Ты не понимаешь. То, что мы все собирались сделать – это грех. Смертный. Если она узнает, не простит.
– А что же сама здесь делаешь, раз грех?
Мия молчала. Долго. Потом сказала:
– Эти деньги были моим последним шансом выбраться из нашего района. Получить нормальное
По ее щекам опять потекли слезы.
– Хреновый, видать, райончик, – сказала Алина. – Ну ладно сырость разводить. Достану я твой телефон, – она выудила из кармана мобильник. – Вот схема здания. Ткни пальчиком, где его кабинет.
10
Большой дом казался вымершим.
Его коридоры были пусты, большинство помещений закрыты. Везде царила полутьма, и мигали красные огоньки видеокамер.
Создавалось впечатление, что раньше здесь бывало намного больше народу. То ли вилла была не виллой, а отелем. То ли семья у хозяев была такая большая, что ей требовалось две сотни комнат. За то время, пока Алина добиралась до ближайшего перекрестка, она не то что не увидела, но даже не услышала ни одного человека. Никто не хлопнул дверью, не говорил и даже не покряхтел.
Чтобы люди, сидящие за мониторами, не обращали на нее внимание, она позаимствовала в шкафу Мии клетчатый халатик горничной, а на голову напялила бейсболку. Вряд ли этот маскарад надолго их обманет, но хотя бы даст немного времени.
Перекресток представлял собой круглый холл с диванами и фонтаном, куда выходило сразу четыре коридора. В плане большой дом напоминал кривую лестницу. Было три изогнутых дугой длинных коридора, которые соединялись между собой дюжиной коротких.
Алина прошла по среднему коридору и теперь перед ней стоял выбор.
Кухня с холодильной камерой была налево.
Кабинет Баргаса – направо.
Алина стояла с полминуты, разглядывая мозаику на стене и выбирая, куда свернуть.
С одной стороны, жизнь или смерть единственного родного человека, с другой… Короче, выбор был очевиден.
Кухня находилась в дальнем крыле, за гигантским пустым залом со сценой и чем-то вроде подиума. Когда-то здесь стояли столики, и приглашенная публика разглядывала дефиле полуобнаженных красавиц. Алину всегда веселило это слово. Ну да, разглядывала де филе. А также де окорока, де ножки, де бедрышки и де грудки. Потом особо избранные разбирали приглянувшиеся де окорока по комнатам и там насаживали их на свои стоячие шампура. Модельная индустрия всегда относилась к женщинам, как к мясу. Причем порционному. Работаешь по колготкам – значит от тебя нужны только ноги. По белью – значит, только груди и бедра. А если тушь рекламируешь, так кроме глаз вообще ничего не нужно.
В кухню вели двустворчатые двери с круглыми окошками.
У большой плиты сидел грустный поваренок в фартуке и колпаке и листал какой-то журнал, судя по обилию розового цвета, порнографический.
– Жопу, говоришь, подставь, – прищурилась она, глядя
Она скинула рюкзачок, халат горничной, сбросила камуфляж и осталась в белом купальнике. Достала из рюкзачка вчерашние жемчужные туфли на каблуках, нацепила на ноги и ворвалась на кухню, распахнув обе двери.
– Эй! Народ! Еды! А то с голоду у вас тут помрем!
Поваренок, увидев это полуголое явление, будто сошедшее с обложки его журнала, тут же его выронил и едва не упал с барного стула.
Алина прошлась по кухне подиумной походкой, то есть ни на что не глядя, по струнке и покачивая бедрами.
– Ну? Где еда? И где все?
Поваренок наконец обрел дар речи. Он был, наверное, чуть постарше Алины.
– Нету. Это запасная кухня. Она работает только когда гостей много.
Она остановилась перед ним.
– Но ты же здесь? У тебя вон колпак. А где колпак, там еда. Котлетки что ли пожарь. Гамбургер сделай. А лучше открой-ка холодильник. Сама выберу.
– Л-ладно, – поваренок подскочил к серым морозильным шкафам. – Но там мало что есть. Мясо, рыба.
Он открыл ближайшую дверцу.
– Э, нет. Давай вот эту открывай, большую, – она ткнула пальцем в массивную дверь холодильной камеры. – Это ведь тоже холодильник?
Поваренок замялся.
– Да. Но его открывать нельзя.
– Что значит нельзя? Мне можно. Давай открывай. Там наверняка много вкусненького.
– Из вкусненького там только мороженый хер твоего несостоявшегося трахаря, – раздалось сзади хриплое. – Слухи ходят, ты его так и не попробовала. Что, пришла наверстать упущенное?
Сзади стоял квадратный мужик. И вот это уже был настоящий повар. С бородой, в бандане, поварском кителе и с полуметровым ножом в руке.
– Что ты здесь забыла, детка? – спросил он. – У вас свое снабжение.
– Вы почти угадали, – быстро сменила тактику Алина. – Я пришла попрощаться с господином Гартом. Такая неожиданная кончина, – она всплакнула. – Хотелось бы посмотреть на него в последний раз. Мы с ним были родственными душами.
– Что, тоже любишь на досуге целок пялить? – хохотнул повар. – Понимаю. Сам не против.
Он подошел ближе, откровенно разглядывая ее тело, как разглядывал, наверное, туши привезенных баранов.
– Не знаю, зачем тебе это надо, но если хочешь заглянуть в эту камеру, можем договориться, – его сальные глазки, проделав долгий путь снизу-вверх, наконец, добрались до ее лица. – Раком постоишь минут десять и что хочешь делай с этим господином Гартом. Хоть хрен отрежь и засоли на память. Полицаям я объясню, что мыши отгрызли.
– Напоминаю, я – гостья господина Гарта, – Алина отступила на шаг, прикидывая варианты, как и рыбку съесть, и на хер не сесть.
– А я напоминаю, что господин Гарт сдох. И значит теперь ты гостья всех нас, – повар осклабился. – Но я не настаиваю. Нужно тебе – открою и трахну. Не нужно – вали на все четыре стороны. Не задерживаю. – Он подошел к холодильной камере. – Ну так что? Открывать?
Алина лихорадочно соображала, морща лоб и кусая нижнюю губу.
Повар, ухмыляясь, ждал.