Делай деньги!
Шрифт:
– Потомственный бригадир… – тупо повторил Мокриц.
– Так и есть, господин, – сказал Теневик. – Господин фон Липвиг желает послушать историю?
– Нет, – заявил Бент категорично.
– Да, – заявил Мокриц, принимая его «категорично» и повышая до «выразительно».
– О нет, он, видимо, желает, – вздохнул Бент.
Господин Теневик улыбнулся.
Это была очень пространная история, и на ее рассказ ушло некоторое время. Мокрицу показалось, что успел бы пройти ледниковый период. Слова сыпались на него, как град, и некоторые, как град, оставляли отпечатки. Должность потомственного
– То есть, по сути, главный здесь ты? – быстро вставил Мокриц, чтобы перекрыть поток ужасно интересных фактов о деньгах.
– Так и есть, господин. Временно. У нас уже сто лет не было распорядителя.
– И кто платит вам жалованье?
Повисла пауза, и потом господин Теневик ответил, обращаясь к нему, как к ребенку:
– Это монетный двор, господин.
– Вы сами изготавливаете себе жалованье?
– А кто ж еще, господин? У нас все официально, правда, господин Бент? У него и квитанции есть. Мы обходимся без посредников, вот и все.
– Зато дело у вас прибыльное, – оживился Мокриц. – Деньги небось лопатой гребете!
– В ноль с горем пополам выходим, господин, – ответил Теневик, как будто это было одно и то же.
– В ноль? Вы же монетный двор! – удивился Мокриц. – Как можно не получать прибыль, делая деньги?
– Да все эти накладные расходы, господин, – объяснил Теневик.
– Что, накладно?
– Не то слово, господин, – сказал Теневик. – Гиблое дело, гиблое. Понимаешь, какая штука, изготовить фартинг стоит полпенни, и пенни – изготовить полпенни. А пенни обходится в один пенни с фартингом. А шестипенсовик идет по два пенни фартинг, так что тут мы с прибылью. Полдоллара стоят семь пенсов, а на один доллар уходит всего шесть пенсов, уже прогресс, но это потому, что мы их прямо тут и чеканим. Самая засада с мелочью, там каких-то полфартинга выходят в шесть пенсов, потому что работа кропотливая, они ж мелкие, заразы, еще и с дырочкой. Трехпенсовики – их у нас только пара ребят чеканит, куча работы, аж в семь пенсов обходится. О двухпенсовиках даже и говорить нечего!
– А что с двухпенсовиками?
– А я тебе скажу, что с двухпенсовиками! Когда сработано на совесть, оно обходится в семь целых и одну шестнадцатую пенса! И да, одна шестнадцатая пенса, бывает и такое, элим называется.
– Впервые о таком слышу!
– Ну откуда бы тебе слышать, такому джентльмену, но и такое бывает, господин. Прекрасная вещичка, филигранные детали! Чеканятся, согласно обычаю, вдовами, стоят по целому шиллингу, потому что работа больно тонкая. У старушек на каждую такую монетку по нескольку дней уходит, сам понимаешь, зрение уже не то и всё такое, зато они пользу обществу приносят, им приятно.
– Но шестнадцатая часть пенни? Четверть фартинга? Что на это можно купить?
– Ты удивишься, господин, но есть места. Огарок свечи, картофелину –
«И золото – это якорь?» – подумал Мокриц.
Он окинул взглядом просторное помещение. Тут работало порядка дюжины человек, если считать за человека и голема, к которым Мокриц научился относиться как к людям «по причине ценности, эквивалентной человеческой», и прыщавого юнца, разносившего чай, – его Мокриц не считал.
– Рабочих у вас совсем не много, – заметил он.
– Ну, тут-то мы делаем только серебряные и золотые…
– Золотистые, – быстро поправил Бент.
– …золотистые монеты. И всякие редкости вроде медалей. Еще делаем заготовки для медяков, а все остальное делают внештатные сотрудники.
– Внештатные сотрудники? При монетном дворе?
– Так и есть, господин. Вдовы опять же. Работают на дому. Ха, ты что же, решил, что эти старушенции будут сюда таскаться? Да им две клюки нужно, чтобы на крыльцо выйти!
– Монетный двор – предприятие, где производят деньги, – обеспечивает население работой на дому? Не спорю, это очень прогрессивно, но… то есть тебе самому это не кажется странным?
– Да боги с тобой, господин, есть такие семейства, которые из поколения в поколение исправно делают по паре медяков за вечер! – рассказывал Теневик со счастливым видом. – Папаша чеканит, мамаша шлифует, детишки зачищают и полируют… таков обычай. Наши внештатные сотрудники – все как одна большая семья.
– Допустим, но каковы гарантии?
– Если они украдут хоть фартинг, то будут повешены, – сказал Бент. – Это расценивается как государственная измена.
– Это в какой же ты семье вырос? – ужаснулся Мокриц.
– Надо сказать, до такого никогда не доходило, потому что они не изменщики, – сказал Теневик, недобро глядя на Бента.
– А раньше в качестве первого предупреждения отрубали руку, – добавил этот семьянин.
– И сколько денег они получают? – спросил Мокриц осторожно, влезая между ними. – В смысле жалованья?
– Около пятнадцати долларов в месяц. Это кропотливый труд, – сказал Теневик. – Старушки, бывает, поменьше. Элимы часто идут в брак.
Мокриц поднял взгляд на Мелкую Монету. Она возвышалась над бетонной коробкой и вопреки своим размерам казалась хрупкой, как паутинка. Внутри колеса мерно шагал одинокий голем с грифельной доской на шее – это значит, он был из тех големов, которые еще не умели говорить. Мокриц задался вопросом, знают ли о нем в «Тресте Големов». Они там неплохо поднаторели в поисках големов.
Пока он смотрел, колесо постепенно остановило ход. Безмолвный голем замер.
– Ответь мне, – обратился Мокриц к бригадиру, – к чему возиться с золотистыми монетами? Почему бы не делать доллары, я не знаю, прямо из золота? Много у вас остается настрига и оплавки?
– Удивляюсь, как это джентльмен вроде тебя знает такие вещи, господин, – ответил тот ошеломленно.
– Меня живо интересует криминальная психология, – ответил Мокриц чуть быстрее, чем рассчитывал. И он не врал. Для самоанализа нужен особый талант.