Дельфин
Шрифт:
Лука провел рукой по шее и решительно встрепенулся, вдруг сжав кулаки. Взяв шляпу, он направился к выходу, как вдруг на входе его перехватила вбежавшая в бар девушка, и, бесцеремонно обняв и поцеловав в щеку, потащила обратно в глубину заведения к ближайшему свободному столику. С пристрастием понаблюдав за парой со стороны, можно было четко и уверенно охарактеризовать молодых людей как друзей – дистанция определенно чувствовалась с обеих сторон, расстояние в мелочах, но это был тот тип дистанции, которая не мешает, а приукрашивает многолетние отношения:
– Я уже хотел было идти за тобой. Не думал, что Октавия может прийти вовремя.
С приходом подруги Лука заметно просветлел. Октавия завязала распустившиеся непослушные русые волосы и, улыбаясь, принялась пристально испытывать Луку взглядом ярчайших голубых глаз.
– Ты снова меня будешь вот именно так расспрашивать обо всем?
– По-другому ты мне можешь соврать.
Октавия заказала себе кофе с только ей известным сиропом, и откинувшись на стойку бара спиной, обернулась ко входу, запрокинув голову. Мужчины со всех концов заведения стали уже почти бесцеремонно разглядывать девушку, что Октавию совсем не смущало. Лука не был в настроении, а потому он задал свой типичный для такого своего состояния вопрос, прокручивая в голове лишь варианты её ответа, каждый из которых он уже слышал:
– Скажи-ка мне, почему на меня это не действует?
Лука вовсю улыбался, зная, что ждет этих ловеласов, принявших на грудь уже с утра, стоит им лишь подойти. Октавия неопределенно вздохнула, и отпила из бокала:
– Потому что ты слишком много знаешь, слишком много думаешь и слишком мало пьешь.
Лука отпил в ответ и покачал головой.
– Это не причина.
– Я знаю. Я так говорю, потому что причина мне неизвестна.
– То-то же.
Диалог входил в русло, в котором люди, знающие друг друга от года до трёх, начинали сомневаться в теплоте друг друга. Собеседникам это не грозило.
– Марк взял рукопись?
– Взял бы – я бы пригласил тебя не в «Secret».
Октавия вскинула брови и снова откинулась спиной на стойку бара.
– Ты бы пригласил меня именно сюда, потому что ты любишь именно такие места. Ты любишь «Secret».
Девушка многозначительно смотрела в глаза другу.
– Новый сценарий уже готов. Я понесу его в «Равенну». Если ты не забыла, то я еще несколько лет назад считался самым многообещающим писателем во всей стране.
– Ты понесёшь в «Равенну»? Или все же…
Собеседник проигнорировал вопрос вслух, отреагировав на него лишь скорбно поднятыми бровями.
Октавия улыбнулась губами, и достала из сумочки листок.
– Это письмо. Уведомление, вернее. Что некий Лука Николс не отвечает на письменные извещения на постоянной основе от Театра Христофора, а, тем временем, две его пьесы вошли в репертуар на эти месяцы. Да, и где твой телефон?
– К черту телефон. Он сейчас отключен, но это сейчас так важно? Христофор взял две пьесы? Какие? Скажи мне, что это?
Лука явно оживился и стал подался вперед,
– Ты выглядишь как начинающий писатель, каждая работа которого способна прокормить его в ближайшие несколько недель.
Лука продолжал испытующе смотреть на девушку. Та взмахнула ресницам и продолжила:
– «Лягушатник» и «Бенц». Первый уже вообще ставят на днях. И ты никогда не отключал телефон. Письма переадресовали мне. И такое случается не впервые. Мой адрес пошел по рукам в театральной сфере из-за тебя.
Лука потёр переносицу, снова пропустив мимо ушей часть речи подруги, ныряя в свои собственные мысли еще глубже.
– Быстро они сориентировались. И отрепетировать успели. Да, я отключил интернет, а не телефон. Звонки доступны.
Октавия улыбнулась:
– По-твоему, сейчас кто-то звонит, а не пишет?
Она подпёрла голову кулаками, пока очаровательная улыбка понемногу стекала с лица:
– Или ты потерял счёт времени?
Писатель разглядывал стол в разочаровании:
– Первый сценарий – классическая комедия, вторая – корпоративная сатира. В первой скорее больше вымысла и иронии, чем реальных событий, а во второй – больше корпоративных терминов, чем сатиры.
– Не мне это рассказывай. Я знаю это не хуже тебя. Эти две пьесы были номинированы на лучшие не выбранные для репертуаров сценарии в прошлом году.
– Октавия, эти две пьесы, какими бы они ни были, не отражают меня как творческую личность. Я не говорю о гениальности, мне нет дела до признания. Я говорю об актерах, которые ее будут воплощать в жизнь. Для того, чтобы сыграть в «Памяти», нужно уметь не только кривляться, но и молчать на сцене, а для «Лягушатника» необходимо посмеяться над собой. Я не спорю, что для нас одинаково важно и то, и другое, но крен в сторону последнего меня настораживает.
Он водил рукой по подбородку.
– «Память» не возьмут, ей не заинтересуются. «Память» берет за душу, память рвет в тебе все жилы, и пускает их на ветер воздушными змеями, а такое будет смотреться либо пошло и нудно, либо изумительно. И, знаешь, почему не возьмут? Потому что я уже написал «Пустоты в недоверии», а издатель боится, что до той планки драмы я не дотяну. Я же знаю!
– А ты не думал, что это вопрос личного восприятия?
Лука замер, глядя прямо на Октавию, а в поведении чувствовалась уверенность, столь знакомая подруге. Девушка вздохнула и еще немного отпила из бокала.
– «Память» – история, которую ты переложил на листы, не понимая, что это уничтожает тебя.
– В этом мой долг как писателя, как драматурга.
– В этом твоя ошибка как творческой личности. Ты не бездарный актер, сходи и сыграй свои переживания. Твой долг как писателя – рассказать читателю историю, близкую ему, а ты препарировал себя и замахиваешься на все возможные моральные награды.
– А может сразу и поставить?
– Твоя проблема в том, что никто, кроме тебя, этого не поймет, не проймется, не прочувствует и не умрет за персонажа, не почувствует…