Дело марсианцев
Шрифт:
Танцуя с Глафирой, поэт все высматривал в толпе Манефу. Первая красавица, понятно, без ухажеров не была ни минуты, и сейчас ее кружил какой-то хлыщ в казачьей форме, с саблей на боку. Тихон постарался поймать взгляд Манефы, но ему это не удалось – девица о чем-то любезничала с кавалером. От такого предательства в груди поэта полыхнул нешуточный пожар ревности и негодования, однако он принудил себя успокоиться. «А что, ежели она не только меня наверх позвала? – резанула его чудовищная мысль. – Или того хуже, забыла обо мне?»
– Что-то вы невпопад танцуете,
– Боюсь, застежки отскочат, – признался поэт. – Тога распахнется и на пол падет, останусь в одних полотняных шароварах, рубашке и венке.
Ставши римлянином, надобно было называть хламиду тогою, пусть и нет между ними существенной разницы. Твердые Глафирины губки наконец-то сложились в улыбку, и девушка против роли рассмеялась.
– Так вам требуется помощь! Жалко, что мне непозволительно трогать ваши застежки.
– Придется позвать лакея.
Карусель вступила в полную силу: музыканты согрелись шампанским, гости свыклись со своим нелепым видом, лакеи взопрели за перетаскиванием закусок и напитков. Домино, венецианы и капуцины гостей так и мелькали.
Сразу после третьего полонеза Тихон в компании с Глафирой – назло Манефе, пусть видит и помнит о своем приглашении! – снова отправился «в обход» здания, повсюду натыкаясь на знакомых и беседуя о литературе, марсианцах, выборах городского головы, скором праздновании именин супруги генерал-губернатора и всем остальном, что занимало умы просвещенных дворян губернии.
– Что есть поэзия? – глубокомысленно выступил Тихон под жадными взорами приятелей, возвышенную беседу поддержал. – Известно, поэзия есть искусство о какой бы то ни было материи трактовать мерным слогом, с правдоподобным вымыслом для увеселения и пользы слушателей. Вымысел – необходимое условие для поэта, иначе он будет не поэт, а версификатор.
– Vous avez invent'e cela? [14]
– Нет, Феофилакт Кветницкий, но я с ним согласен.
– Да уж, увеселения в ваших виршах с избытком!
14
Это вы сам придумали? (фр.)
– Главное все же фантазия, друже.
С собой он теперь таскал один и тот же бокал с понтаком и время от времени смачивал в нем губы. От полноценного питья Тихон с сожалением отказался, чтобы быть во всеоружии на третьем этаже… Безуспешно смущали его и яства – трюфеля, фрукты, конфеты и прочие.
«Батюшка, с моей-то потанцуй», – то и дело слышал он призывы матрон, однако стойко отнекивался.
Крышка часов со щелчком отошла в сторону, и обе стрелки резанули поэта по душе. Он запнулся на полуслове, извинился перед Глафирой и компанией, к которой они прибились, и зашагал в сторону лестницы.
– Тихон Иванович! – окликнула его девушка. – Вы куда-то торопитесь? Застежки?
– Я вскорости буду, – отозвался он и вымучил ободряющую улыбку.
Возле уборной в нетерпении прохаживалось трое господ, так
Он еще раз сверился с часами: было уже почти девять. Сверху до него донесся взрыв смеха, и полный нехороших предчувствий, поэт двинулся на третий и последний этаж Собрания.
Библиотечная зала была не пуста! Довольно обширная компания разнообразно наряженных личностей, некоторые без париков и даже надоевших масок, восседала окрест горящего камина. С замирающим сердцем Тихон узнал Манефу. Она чему-то громко смеялась и отпихивала руку наглого юнца.
– А вот и наш вития пожаловал! – вскричал кто-то, и общее внимание моментально переключилось на новое лицо.
– Федр стихи российские почитать пришел!
– Ainsi qu'est! [15] – Звонкий голос Манефы разом осадил всех готовых выступить завистников. – Господин Балиор… то есть знатный поэт… пришел по моей просьбе, чтобы познакомить со своими новыми стихотворениями, кои любого нашего Сумарокова и прочих затмят силою чувства.
«Вот меня зачем призвали», – подумалось Тихону. При этом он испытал неимоверное облегчение, словно готовилось ему самое тяжкое в мире испытание, и лишь в последний миг Всевышний отменил его. И разочарование тоже почувствовал.
15
Так и есть! (фр.)
Уже почти успокоившись, он направился к Манефе, чтобы сесть в кресло подле нее. Поэтический задор постепенно овладевал им – то ли крепкие напитки были тому причиной, то ли присутствие первой красавицы губернии. Но тут он увидел напротив своей «дамы сердца», рядом с книжным шкапом супружескую чету Берцовых, и словно обух обрушился ему на макушку – он споткнулся на ровном паркете и наверняка выпучил глаза. Хорошо хоть маска скрыла его гримасу недоумения.
– Не думаю, что это прилично для юной девушки, – аккурат подгадал момент выступления Председатель дорожной комиссии, – выслушивать неподобающие слуху вирши.
Его супруга, круто набеленная дама в красном платье на гротескно большом панье, чинно кивнула. Рука ее при этом нервно трепыхала веером, в котором поблескивал шипковый «глаз» из киевской мусии.
– Вы мне запретите? – насмешливо осведомилась Манефа. Она сняла маску и небрежно швырнула ее кому-то из пажей. – Вас папенька уполномочил за мною следить?
Видно стало, как Берцов покраснел, и воздух с особенным шумом стал вырываться из его ноздрей, будто у быка по весне. Только стука копыт-каблуков по паркету не хватило. Однако он промолчал, и Тихон задал себе мысленный вопрос: «Неужто следит, чиновная харя? Что ж, послушай и ты».