Дело марсианцев

Никитин Олег Викторович

Тихон решил не усугублять переживания отставного полковника и попрощался с ним. Да и торопился он, на часы поглядывал – время уже к одиннадцати близилось, и следовало поспешить с визитом к Маргариновым, пока время обеда не грянуло. Тогда будет неловко с неотложными просьбами лезть.

Собственно, его предстоящий разговор с Глафирой и был самым важным в сегодняшней вылазке в город, все прочее лишь довесок.

Семейство Маргариновых проживало в собственном доме, неподалеку от заводской конторы и железоплавильных цехов с домнами. Оттого тут всегда несколько пахло гарью от сжигаемого древесного угля и слышался отдаленный глухой шум,

когда механизмы и люди приходили в особенное движение. Крашеные желтым стены и синюю черепицу раз в год приходилось отчищать от копоти.

Тихон подергал за шнурок звонка и дождался появления прислуги. Гость он тут был нечастый, всего-то раз или два после возвращения из столицы и захаживал. А вот в детстве на именинах членов семьи Маргариновых бывать то и дело приходилось. Скоро Панкратий Маргаринов запросто, в шлафроке, подпоясанном персидским кушаком, спустился к гостю со второго этажа и провел в гостиную. Службу в приказе общественного призрения, где был начальником, он уже месяца три не посещал, уйдя по состоянию здоровья в отставку. А вот в театр буквально каждый день ездил, жить без него не мог, особенно жаловал оперу «Говорящая картина».

– С Глашей мириться пришел? – хмуро спросил Панкратий Маргаринов.

– Так точно, – кивнул поэт.

По приглашению хозяина он уселся в ильмовое кресло, обитое черной кожей с серебряными гвоздиками. Расписанные на клею парусиновые шторы были раздвинуты, отчего крупные холсты на стенах были видны во всех деталях. Картины представляли разные деревенские увеселения и праздники.

– Послушай, Тихон Иванович, а народ ничего не приврал? Сегодня уж мне жена твердит – поезжай к приятелям, разузнай что там к чему в Собрании было. Кто про марсианцев талдычит, а кто башкир поминает! Не разберусь я что-то. Не знаешь? Сорвались словно на пожар, прости Господи!

– Мало что я знаю, сударь, – нетерпеливо сказал поэт. – Мне бы с Глафирой потолковать, за вчерашнее покаяться. Полонез ей первый обещал, да нечистая сила попутала. От стыда себе места не нахожу.

– Оно верно! Глаша едва не плакала, как тебя с Манефой увидала. Что ж, дело молодое, а дева та прелестью своей кому хочешь глаза затуманит… – дипломатично высказался хозяин. – Но уж больно хороша для нашего брата.

– Я трезво на вещи взираю, мне мои шансы лучше чем всякому ведомы.

– Ну и молодец. Что ж… Глаша, к тебе гости!

Маргаринов стал медленно подниматься по ступеням, а Тихон едва успел перебраться с неудобного кресла на другое, поближе к горящему камину, как в гостиную со стороны девичьей половины вбежала Глафира. Будто она пряталась невидимой и ждала только знака, чтобы явиться. Так оно, может, и было, хотя доброжелательства на лице девушки не читалось никакого – единственно вежливость к посетителю.

– Глафира Панкратьевна! – воскликнул Тихон и вскочил. – Примите мои извинения за вчерашний поступок. Простите ли мне досадное помутнение рассудка? Это все окаянная перцовая наливка!

– Только лишь она, Тихон Иванович?

Он промолчал и бросил взгляд на Маргаринова, который не особенно торопился покинуть молодых людей. Уловив внимание гостя к своей персоне, он все же возобновил подъем по ступеням, всячески показывая собственную немощь.

– Не знаю, Глаша, – вполголоса произнес Тихон и опустился в кресло, напротив девушки. Затем подвинулся к ней едва не вплотную и пристально поглядел ей в глаза. – Не могу сам себя понять…

– Что это, в самом деле, –

прошептала она и также оглянулась на родителя. Тот, по счастью, уже скрылся наверху, однако вполне мог и затаиться, прислушиваясь. – Что за таинственность, Тихон Иванович? – Девушка печально накрутила едва прихваченные волосы на ладонь и вздохнула. – А то я не ведаю, что вы со всеми прочими по Манефе вздыхаете? В том странного нет ничего, она и красива, и богата. А тут еще знаки внимания от нее получили, вот у вас голова и вскружилась. Вы за тем лишь пришли, чтобы извинение мне принести за отложенный танец? – Она приготовилась встать, уперев руки в кресло и не глядя на поэта. – Будьте покойны, дружба наша не пострадает. Можете во всякий день к нам в гости являться. Вам чаю, может быть, или кофею заварить?

– Постой, Глаша, – горячо сказал Тихон, стараясь при этом не шуметь. Он ухватил девушку за теплую ладонь, и она отняла ее не тотчас, а после порядочной паузы. – Я ведь не только за этим явился. Не нужно мне никакого чаю, времени в обрез.

– Что? – нервно прошептала Глафира и порозовела. – Право, я не…

– Послушай же меня. Поехали немедленно в ваше поместье, а по дороге я все тебе расскажу.

– Что расскажешь? – Она в ужасе прикрыла губы пальчиками.

– Все, я же сказал.

– Позволительно ли?..

– Но я же привез тебя в Собрание! – не вытерпел поэт и вскочил. – Дело чрезвычайной важности, – сдерживаясь, заявил он тихо, – касается Акинфия и самой его жизни. А к вечеру я доставлю вас обратно, обещаю.

– Как? Да что это вы говорите, Тихон Иванович? Я должна сказать батюшке, если брату грозит опасность!

Тихон в отчаянии выдохнул и схватился за локоны парика, будто желая сдернуть его с головы и порвать на клочки. Женщины! Как же с ними трудно дело иметь. Он уже собрался повторить наскок в новых выражениях, как Глафира подняла руку и с решительным видом кивнула:

– Ну хорошо, полагаюсь на вашу порядочность.

– Да, да, полагайтесь. Так я жду вас? Но надобно поторопиться, пока не случилось худого.

– Одеться позволите?

Девушка споро скрылась наверху, откуда Тихон разобрал негромкие голоса. Ему почудилось, будто родители Глафиры высказывают недоумение и даже озабоченность стремлением дочери немедленно отправиться в имение. Неудивительно, ведь у нее сегодня-завтра должны были возобновиться занятия с учителями.

Тихон в волнении принялся расхаживать из угла в угол, то и дело натыкаясь на мебель. Чем дальше, тем в большее беспокойство по поводу друга он впадал. Как бы сгоряча не натворил непоправимого! А ведь каким хладнокровным ученым казался… Впрочем, ведь может еще статься, что Акинфий не виновен и сейчас спокойно тягает свои каменные образцы. Однако недобрые предчувствия обуревали поэта с ужасной силою, принуждая стискивать кулаки и едва не подпрыгивать от нетерпения.

Наконец сверху вновь донеслись громкие голоса, и на этот раз Глафира появилась уже в сопровождении обоих родителей. Вид ее был виноватым, но одежда наличествовала полностью, сообразно неустойчивой погоде – скромной ширины four-reaux и поверх него легкий салоп из овечьей шерсти. На голову, ввиду возможного дождя, девушка надела сафирный капор и подвязала его лентою.

– Сударь вы мой, Тихон Иванович! – возопила госпожа Маргаринова. Ее ярко-желтое платье сверкало, будто один колоссальный топаз. – Как же?.. Ведь только приехала, день даже не побыла! Лето целое почти не видали!