Дело в том, что...

Голдман Уильям

– Ты все сказал за меня. – Лайла начала протискиваться вперед через шумную толпу. Вокруг и над головами хлопали голубиные крылья.

– Как ты думаешь, сможем мы найти свободное место в одном из кафе и просто принять все, как есть.

Он кивнул.

– Думаю, законом это не запрещено. Нет такого закона. – Он подвел ее к столику, предварительно согнав стаю голубей, и они уселись на палящем солнце. Эймос сделал заказ, им принесли бутылку минеральной газированной воды и два стакана.

– Послушай, я все время думала, и знаешь,

что придумала? – начала она, когда Эймос расплатился и официант ушел.

– Твое здоровье. – Он поднял стакан с водой. Они чокнулись и выпили холодную, шипящую пузырьками воду, шум вокруг был просто оглушительный, но, несмотря на шум, Эймос расслышал каждое слово, когда Лайла произнесла:

– Мне кажется, нам надо на время расстаться.

– Слава богу, я уж просто извелся, не зная, как предложить тебе это.

Вздохнув, она взяла его за руку:

– Я думала, мы опять поругаемся.

– Иногда наши мысли совпадают.

– Это единственный выход. Знаешь, сегодня в самолете я долго думала о нас и нашла этот выход. Надо расстаться – это то, что нам сейчас необходимо. Мы будем жить в одном городе, и ты сможешь видеть Джессику, когда захочешь.

– И мы попробуем встречаться. Я согласен с тобой. Если нам будет трудно друг без друга, прекрасно, если нет – развод не станет неожиданностью.

– Ты абсолютно прав.

– Я перееду в другую квартиру. Для Джереми будет легче остаться в привычной обстановке. А мы посмотрим, что из этого получится.

– Знаешь что, Эймос, наконец мы разговариваем нормально. Это всегда было нашей проблемой. Мы не умеем разговаривать, как все.

– Я думал, что мы всегда великолепно разговаривали.

– Мы говорили, Эймос, произносили слова, но мне кажется, не были искренними, как сейчас.

– Кажется, мы становимся зрелыми людьми. – Он встал. – Здесь становится тепло. Пойдем в отель. – Он пошел через площадь, Лайла рядом. Голуби вокруг опять шумно хлопали крыльями, Эймос потел в своем темно-сером дакроновом костюме от Брукса. Вдруг в довершение всего с голубого венецианского неба спикировал голубь и уселся ему на плечо.

Эймос посмотрел на голубя.

– Ну, какие новости? – спросил он.

* * *

Они уже повернули налево к «Гритти», только тогда Лайла нарушила молчание.

– Ты просто великолепен. Я имею в виду, как спокойно принял предложение расстаться. Я благодарна.

– Право, мадам, не за что. – Он продолжал оттирать голубиную метку с плеча. – Не знаешь, почему в вестернах они говорят всегда «Не за что?» – И продолжал, потому что не был уверен, что может переносить дальше молчание. Так, разговаривая без умолку, восторгаясь Венецией, он вдруг резко остановился, потому что его как громом поразило появление венецианского ребенка в ярком платьице, как две капли воды похожего на Эдварда Джи Робинсона. Он дотронулся до руки Лайлы и показал на ребенка.

– Как ты считаешь, можем мы ее сфотографировать? У тебя с собой

камера?

– Фантастика, как похожа, – сказала Лайла, – интересно посмотреть поближе. Где твой разговорник? Посмотри, как будет: «Могу я вас сфотографировать?»

Эймос начал торопливо листать разговорник, поглядывая на венецианское дитя, испытывая благодарность к Лайле за то, что она тоже увидела сходство, потому что иначе он бы решил, что окончательно свихнулся и теперь ему предстоит всю жизнь видеть детей, похожих на Эдварда Дж. Робинсона, особенно когда его собственного ребенка безжалостно от него отнимут.

– Этот разговорник ни на что не годен. – Он захлопнул книжку и засунул в карман. – Я буду объясняться на языке жестов. – Он пошел навстречу венецианской девочке.

– Scusi, pictoro Picture? Snappa-shotta? – заговорил Эймос, улыбаясь как можно приветливее.

– Я – первая, – сказало вдруг дитя и бросилось прямо в его объятия, и тут же Эймос услышал, как жена воскликнула, радостно взвизгнув.

– Мама!

Он увидел, как из-за ближайшего угла гордо выступает Джессика Роуэн собственной персоной.

В возрасте сорока девяти Джессика выглядела лет на десять моложе лицом и минимум на двадцать фигурой. Он как-то шутя сказал Лайле, что Джессика переплюнула по инициативе самого доктора Спока, она занималась благотворительностью, сама не тратя на это деньги, но посещая все благотворительные собрания. Она была из тех особ, чьи фотографии появлялись обязательно в газетах на следующий день после открытия театра Метрополитен, и было невозможно, по крайней мере на Манхэттене, проведение любого мероприятия без Джессики. Правда, она мало появлялась в интернациональном свете, видимо, потому, что не была достаточно богата, и когда вышла второй раз замуж, не сделала блестящей партии – ее супруг был каким-то второстепенным отпрыском семейства Дю Пон.

– Что ты здесь делаешь? – удивилась Лайла.

– После твоего звонка, – ответила ее мать, – я подумала, как будет забавно взять и появиться в Лондоне, удивить маленькую Джесси, а потом я подумала, если приеду в Лондон, то почему бы не…

– Послушай, – заявил Эймос, – если тебе станет легче, я могу тебя потерпеть еще какое-то время.

Он подождал ответа, но его не последовало. Потом Лайла вскрикнула:

– Я знала! Я знала, что это где-то здесь!

Он перевернулся и посмотрел на жену.

Она с торжествующим видом стояла посреди комнаты, подняв руку с книгой.

– Я знала, что отыщу, Эймос. Еще в Нью-Йорке, когда ты предложил поехать в Европу, я накупила справочников и взяла такси. Листала по дороге и запомнила. Теперь нашла. Гетто. Эймос! Я свезу ее в Гетто. Я удивлю эту дрянь – сегодня же отвезу ее в Гетто.

Эймос равнодушно смотрел, как она ходит по комнате.

– Разве это не блестящая идея, Эймос? Ты что, не слышал? Это же фантастика! И ты знаешь, что я права. Говори же, черт побери, что это так.