Дельта
Шрифт:
Искусство перспективы поражало еще сильнее. Вроде бы смотришь на плоскую поверхность, а вместе с тем пейзаж выглядит так, будто смотришь на него из окна.
– Где мы?
– В одном древнем городе, которого давно уже нет. Назывался он Флоренция и был когда-то культурным центром всего западного мира.
Найл в сердцах мотнул головой.
– Я совершенно ничего не понимаю! Что означает «культурный центр»? Что такое «западный мир»?
– Скоро ты все это поймешь. Но сначала твой мозг надо подготовить к приему знаний. Надо, чтобы
В центре галереи стояла машина из голубоватого металла.
Нижняя ее часть представляла не то кровать, не то кушетку, на которую свешивался металлический полог. Получалось некое подобие балдахина, потолок которого состоял из матового стекла.
– А для чего она?
– У нас ее называли машиной умиротворения. Ее назначение – раскрепощать ум и тело, удаляя все очаги напряжения. После ее воздействия ты уже сможешь приступить к впитыванию.
– Впитыванию?
– Так, на самом деле, называется процесс усвоения знании. То, что ты постигаешь, впитывается умом примерно так же, как телом усваивается пища, и становится частью тебя.
Кушетка оказалась такой мягкой, что Найл утонул в ней всем туловищем, как в воде. Едва улегся, как за стеклом, что сверху под балдахином, ожил свет и послышалось тихое гудение. Найл разом ощутил в теле глубочайшую, мучительно-сладкую безмятежность. Все скрытые недомогания, душевные муки, о наличии которых он толком и не догадывался, выявились наружу, словно камни из-под мелеющей воды, и принялись стаивать.
В висках сухо стукнули молоточки, и на мгновение вспыхнула головная боль, но тут же исчезла.
Будто нежные невидимые пальцы проникали в самые недра его существа и теперь разминали, распутывали заскорузлые, окостеневшие узлы боли и страдания.
Одним глубоким выдохом Найл словно вытеснил из груди все невзгоды, наслоившиеся за годы существования в этом мире.
Ему сделалось тепло и уютно, словно он младенец, засыпающим у материнской груди. Уют, спокойствие и полнейшая безопасность. Ленивыми рыбами проплывали в мозгу разрозненные образы, словно отзвуки голосов из иного мира.
Найл тихо, безропотно канул в теплую пучину забытья.
Когда к нему возвращалось сознание, юноша вскользь успел заметить куцые обрывки воспоминаний, бессвязных событий, канувших в небытие одновременно с тем, как он раскрыл глаза.
Какой-то миг Найл тщетно пытался определить, где же это он, пробуждение напоминало переход из одного сновидения в другое.
Реальный мир в сравнении с грезами казался до странности тусклым, простым и одномерным.
Когда Найл повернул голову, взгляд неожиданно упал на бюст мужчины с окладистой бородой и твердыми чертами лица, выдающими недюжинную силу характера.
Надпись внизу гласила «Платон».
Прошло несколько секунд, прежде чем до юноши дошло, что он может читать символы, высеченные на постаменте.
От охватившего волнения он даже сел.
Больше в галерее никого не было, из окон струился солнечный свет.
Выкарабкавшись
Под надписью находился забранный в стекло небольшой текст.
Найл, заходясь сердцем от восторга, прочел громким голосом вслух:
«Платон – настоящее имя Аристокл, родился в четыреста двадцать седьмом году до новой эры в Афинах. Прозвище „платой“, что означает „широкий“, получил за свои широкие плечи. Разочаровавшись в своих политических амбициях, Платон основал Академию, ставшую, судя по всему, первым университетом.»
Изумляло то, что был понятен смысл слов.
Найл знал, что Афины – это город в Древней Греции, а «политические амбиции» означает попытку стать государственным деятелем, что университет – это школа передовой мысли.
Глядя из окна, он сознавал, что перед ним небольшой город в Италии, достигший расцвета в Средние века. Река, на которой он стоит, именуется Арно, высокое белое здание с красным куполом – это собор, а квадратное угрюмое здание рядом – старый дворец семейства Медичи, перед которым сожгли на костре Савонаролу…
Он сидел на стуле возле окна и не мигая смотрел на реку.
Трудно определить, каков объем его знаний, всякий раз перед тем, как дать ответ на тот или иной вопрос, приходилось усиленно рыться в памяти.
Он напоминал человека, унаследовавшего богатейшую библиотеку, но весьма приблизительно представляющего, что на какой полке стоит.
Из белого столпа показался старец
– Доброе утро. Как спалось, нормально?
– Пожалуй, да.
– Наверное, не прочь бы и поесть?
– Д-да… – Найл так был увлечен, что совершенно упустил это из виду.
– Тогда тебе не мешало бы подкрепиться, прежде чем двинемся дальше. Ступай за мной.
Он провел Найла в небольшое помещение, где стояло несколько столов и стульев.
Из окна открывался вид на реку, изгибом уходящую вдаль, и серую городскую стену. Неподалеку от окна стоял серебристый металлический ящик продолговатой формы.
– Это пищевой процессор. Натуральной пищи у нас здесь, боюсь, нет. Но люди перед отлетом с Земли добились больших успехов в синтезе продуктов питания. Выбирай, что хочешь, и нажимай на кнопку, еда появится внизу на раздаточном лотке.
Чуть сбоку от машины на стене висела таблица с перечнем блюд и напитков: говяжье филе, яичница с ветчиной, яблочный пирог со взбитыми сливками, торт-пекан, кексы, мороженое…
Каждое блюдо снабжено было картинкой и серебристой кнопкой.
– Я бы на твоем месте выбирал блюда, которые можно есть руками, – посоветовал Найлу старец. – Телячьи отбивные здесь очень хорошие. И жареная утка, скорее всего, тоже. Томатный суп, думаю, просто великолепен на вкус…
Найл, выбрав, нажал на нужные кнопки. В металлическом ящике коротко поурчало. Через пару минут внизу со щелчком открылась дверца, и наружу на металлическом подносе выскользнули три тарелки и стакан.