Деляга
Шрифт:
Вова, осторожно, не приближаясь к оконному проему, выглянул на улицу. Фрицы, убитые в позавчерашней атаке так и лежат припорошенные снегом. Раньше они себе такого не позволяли, всегда по ночам старались убрать свои трупы, а тут бросили и даже не пытались. А к окнам лучше не подходить, снайпера, суки, так лупят, только выгляни. Зато по утрам их не бомбят, настолько все перемешалось, что даже хваленые стервятники Геринга боятся врезать по своим. А над «Баррикадами» их карусели крутятся с утра и до вечера. Наши истребители появлялись несколько раз, только толку от них никакого. Хорошо хоть артиллерия с левого берега
Снизу заскрипели шаги.
— Стой, кто идет!
В голос Три Процента вложил как можно больше угрозы, но затвор лишний раз трогать не стал. Кто тут может еще шататься, кроме своих? Так и оказалось.
— Свои!
Младший лейтенант Гусев, тот самый бывший командир третьего взвода, а теперь ротный. Хотя, где сейчас батальон? И где полк? Пойди, найди их в этих развалинах! Но продовольствие и воду по ночам откуда-то приносили, и раненых эвакуировали. К Вовиному удивлению, численность роты так и стабилизировалась на двух десятках активных штыков плюс два пулемета. Те, кто выжил в тот проклятый день, по-прежнему составляли не убиваемый костяк роты, кого-то ранили, кто-то погиб, но всего из них выбыло человек пять-шесть. А вот новички из прибывавшего пополнения часто гибли в первый же день. Но те, кто его пережил, буквально на второй день становились настоящими бойцами, и убить их было уже нелегко.
— Как обстановка?
С лейтенантом пришел сменщик. Оба чумазые от дыма костра, разведенного в подвале и испачканные белой известкой, которой раньше были вымазаны стены. Вова от них ничем не отличался — такой же чумазый и грязный. В бане с запасного полка не был и белье не менял, вонь немытого тела перебивал пропитавший шинель запах дыма.
— Тихо.
Гусев так же осторожно выглянул на одну сторону дома, потом пошел к другой. Пока он ходил туда-сюда, Вова сменился.
— Пост сдал!
— Пост принял! — подыграл ему сменщик.
А чего тут сдавать? Квартиру без потолка с выбитыми ударной волной рамами и хрустящими осколками стекол на полу? Или фрицев, притаившихся за стенкой? Вернулся лейтенант.
— Сменились? Пошли.
Путь их лежал в подвал, где можно немного согреться кипятком из закопченного котелка и немного поспать, если, конечно, фрицы опять не полезут или не устроят артобстрел.
Задвинув за собой одеяло, заменявшее входную дверь, Вова оказался в вожделенном подвале, подсвеченном бликами костерка и потоками тусклого света зимнего дня из нескольких окошек, переоборудованных в амбразуры. Около костра сидело несколько бойцов, и товарищ младший политрук Синельников что-то втирал им по поводу текущего положения на фронте и в мире.
— Пусти-ка.
Три Процента отодвинул парочку сидящих у огня и стащил с огня дежурный котелок.
— А вы…
— Лопухов, — подсказал Вова.
— Да, товарищ Лопухов, послушать не хотите?
«Да пошел ты!», мысленно огрызнулся Вова, но ответ существенно смягчил.
— Я с поста только что сменился. Замерз и спать хочу.
Политрук появился в роте буквально позавчера, но некоторых, включая Вову, успел основательно достать своей чистой детской наивностью. Ежедневные политинформации он считал своей святой обязанностью, хотя
Тряхнуло сильно, очень сильно. Поначалу Вова решил, что немцы опять попытались подорвать брандмауэр, но грохот артобстрела подсказал другой вывод — в дом попал снаряд крупного калибра.
— К бою!
Команда бросила к ближайшей амбразуре. Поднятая взрывами пыль закрывала видимость, но обстрел уже стихал, а это верный признак — сейчас полезут. Застучал пулемет справа, сыпанула винтовочная трескотня. Вова торопливо опустошил магазин по мелькающим в оседающей пыли фрицам, и уже потянулся за следующей обоймой…
Ба-бах! Три Процента оглох и не сразу понял, почему левая рука его не слушается. Только ощутив мокроту в рукаве понял, что он ранен, но неизвестно, насколько серьезно. Атака длилась недолго, получив один раз по зубам, фрицы откатились и забросали позиции обороняющихся минами. С Вовы стянули шинель. Небольшой осколок пробил бицепс левой руки, да там и стался. Хреново, на месте его не вынуть, тут без операции никак. Хотя, почему хреново? Пара-тройка месяцев в госпитале теперь гарантирована. А там кровати с бельем, кормежка по расписанию, медсестрички… Дырка в руке? А что дырка? Зарастет, никуда не денется, только бы выбраться отсюда целым. Только бы выбраться. Пусть не целым, но хотя бы живым. Это будет нелегко.
— Раненые есть? — ротный нарисовался.
— Есть, — откликнулся Вова.
— Куда тебя?
— В руку.
— Серьезно?
— Осколок внутри засел.
Лейтенант посмотрел на Вову, которому осторожно протаскивали руку в рукав шинели.
— Слушай, Лопухов, политрук ранен, надо доставить его в медсанбат, срочно.
— Доставим, вот стемнеет, и доставим, — согласился Вова.
— Не доживет он до темноты, сейчас надо.
Сейчас? Он что, с ума сошел? Сейчас по этим развалинам лазить, да еще с раненым — верная смерть.
— Да я его с раненой рукой не унесу, — попытался выкрутиться Три Процента.
— Надо попытаться, Лопухов. Мы тебе волокушу сделаем.
Вова хотел было послать лейтенанта по известному адресу, но оглядевшись вокруг, не рискнул этого сделать, не поймут.
— Хрен с вами, делайте волокушу.
Винтовку Три Процента положил в волокушу, все равно одной рукой с ней не управиться, а политрук был без сознания не возражал. Дальнейший путь был извилист и опасен. Сначала надо было пересечь заваленную обломками зданий улицу, обойти угловой дом, в котором первые два этажа занимали фрицы, а верхние — наши. Дальше проскользнуть через двор и попасть в подвал серого трехэтажного дома. Там были обещаны медицинская помощь, и безопасный путь к берегу Волги.
Большую часть пути придется проделать ползком, к этому Лопухов был готов. Приспособил к волокуше длинный ремень, связанный из нескольких поясных, накинул, его на здоровое плечо и пополз. Улицу пересек относительно легко и быстро, а дальше дело застопорилось. Проклятая волокуша цеплялась за камни и обломки, выдергивать ее одной рукой было очень непросто, а шума при этом было немало. Несколько раз он задевал раненой рукой землю, боль била в мозг, Вова замирал, боль чуть притуплялась, и он дергал ремень снова.