Деметра
Шрифт:
Антон, дико закричав, побежал прочь.
Завернув за угол сборочного цеха, он влетел в ближайшую открытую дверь и остановился как вкопанный.
Темный сумрак открывшегося перед ним коридора был затянут серебристым кружевом тонких, подрагивающих нитей.
Не помня себя от ужаса, Антон прижался к холодной стене, чувствуя, что вот-вот в изнеможении упадет на пол…
Сзади вдруг раздалась быстрая, царапающая поступь, и в полутемный коридор влетело одно из преследовавших его существ.
В отличие от Антона инсект не заметил поблескивающих во мраке металлических нитей. Увидев мальчика, он издал высокий,
Не выдержав, мальчик заплакал. Инсект, раздраженный такой реакцией, отступил на шаг в глубь коридора, очевидно, собираясь застрелить маленькое хнычущее существо.
За спиной вскинувшей автомат насекомоподобной твари медленно пришли в волнообразное движение тонкие нити серебристой, тускло отсвечивающей паутины. Если бы не судорожные рыдания обезумевшего от страха мальчика, то, возможно, инсект бы и расслышал жадный чавкающий звук за своей спиной, когда из свернувшегося прямо на глазах серебряного клубка вылезло что-то осклизлое, похожее на жадную, новорожденную глотку. Еще мгновение, и трубчатый отросток паутины конвульсивно дернулся, выплюнув в спину инсекта целую очередь твердеющих на лету шипов.
Растение размножалось…
Инсект, чей хитиновый панцирь оказался пробит в трех или четырех местах, дико заверещал и, уронив автомат, метнулся наружу.
Антон, наблюдавший эту сцену словно в полусне, перестал плакать, глядя вслед убегающему насекомоподобному созданию.
Весь внутренний двор древней цитадели уже был полон прошедшими через пролом инсектами. Одни из них облепили дымящийся остов поверженного автоматными очередями промышленного робота, другие с опаской осматривали стройные насаждения металлических кустов, третьи уже приступили к мародерству, обшаривая в поисках вожделенной добычи близлежащие помещения.
Их однорукий предводитель в окружении части отряда как раз заглядывал в трещину, которая образовалась в обшивке посадочного модуля, когда во двор с криком выскочил атакованный растением инсект.
Никто не видел, что случилось с ним внутри здания, но весь отряд мгновенно насторожился, каждый бросил свое занятие и замер, уставившись на раненого сородича.
Пробежав несколько десятков метров, тот вдруг зашатался, бешено замолотил по воздуху четырьмя верхними конечностями и упал, отчаянно извиваясь, насколько это позволял ему сделать жесткий хитиновый панцирь.
Внезапно из-под его балахона потекла какая-то жидкость, и оттуда на свет выбился осклизлый клубок серебристых нитей.
Крики опрокинувшегося на спину существа мгновенно стихли. В гробовой тишине он с усилием приподнял свою голову, в немом изумлении взглянув на десятки тонких серебряных проволочек, прущих наружу изо всех частей его тела, потом вдруг вскрикнул, несколько раз конвульсивно дернулся и затих.
Через минуту на том месте остался лежать лишь закутанный в мешковатый балахон хитиновый панцирь, окруженный плотными зарослями развившейся прямо на глазах изумленных наблюдателей металлической паутины…
Не в силах выдержать подобного зрелища и не зная, чего стоит бояться больше — насекомоподобных тварей или оккупировавшего здание растительного паразита, Антон в горячечном полузабытьи выполз из темного прохода.
У него больше не было сил даже на то, чтобы испытывать элементарный страх.
Впервые
Так или иначе, но проползти он смог лишь несколько шагов. Спасительная тьма обрушилась на полумертвого мальчика. Он потерял сознание.
Глава 3. Черный ангел
Отряд инсектов, несколько поредевший, но зато обремененный новой поклажей в виде бесценной добычи, которая состояла из нескольких порядком поржавевших автоматов, десяти непочатых цинков с патронами и множества абсолютно новой электронной аппаратуры, с корнем выдранной из приборных консолей посадочного модуля, покинул стены разграбленной цитадели и углубился в лес.
Четверо ползущих на карачках инсектов, занимавших позицию в середине строя, волокли на своих спинах сорванную с петель пластиковую дверь, к которой кусками изолированного провода были грубо прикручены спинами друг к другу два человеческих тела.
Это были капитан Белгард и Антон.
Капитан не приходил в сознание с момента жесткой посадки модуля, и инсекты, которые грабили покореженный корабль, нашли его пристегнутым к креслу.
Антон, впавший в беспамятство от ужаса и безысходности, временами приходил в себя, но разум мальчика упорно не хотел возвращения в эту страшную реальность. Ему всерьез угрожала опасность комы — этой самой крайней реакции травмированного организма на запредельные потрясения…
Инсектов, которые передвигались достаточно медленно, не заботило здоровье и моральное состояние двух пленников. Они были злы и усталы от долгого перехода, непредвиденной задержки и тех опасностей, которым подверглись в стенах древнего человеческого сооружения. Рядовым членам этой разношерстной банды хотелось одного — добраться живыми до ближайшего города, где они смогут обменять полудохлых пленников на что-нибудь более ценное, например, на еду или оружие.
Однорукий инсект, двигавшийся во главе отряда, придерживался несколько иного мнения относительно судьбы двух захваченных людей. У него оказалось достаточно интеллекта под хитиновой черепной коробкой, чтобы увязать присутствие двуногих с крушением странного летательного аппарата. Он всерьез надеялся, что получит гораздо большее вознаграждение от заинтересованных в информации Высших Инсектов, чем от тех, кто скупает мясо и рабов на рынках.
Антон в какой-то бессчетный раз медленно приходил в себя, и окружающий мир возвращался к истощенному мальчику, проступая сквозь плавающую у глаз пелену стертыми, нерезкими очертаниями предметов и отвратительным кислым запахом, от которого мутило желудок.
Теперь Антон был твердо уверен, что именно так пахнет страх…
Он возвращался в реальность ненадолго и не по своей воле. Обычно ему хватало одного беглого взгляда вокруг да ощущения мерно покачивающейся под ним спины вонючего насекомого, чтобы его разум вновь провалился в спасительное забытье…
Однако эти страшные минуты просветления, когда он выплывал из омута беспамятства, отпечатывались в его памяти липкими слайдами неизбывного страха, отвращения и неприятия того мира, что так навязчиво вторгался в его жизнь, окончательно ломая и без того хрупкий детский разум.