Демидовы
Шрифт:
Плотинная артель работала дружно: дубовые сваи в обхват уходили одна за другой в землю. С уханьем, надрываясь, артельщики снимали бабу, переставляли копер на другое место и перетаскивали чугунную кладь.
Так и шло. Однажды переставили копер, а литую бабу оставили отлеживаться до утра. Ушли измотанные: работа натужная. Утром глядь-поглядь — нет бабы.
— Осподи, — ахнул артельный, — ох, беда! Где же баба? Уж не черт ли ее с голодухи слопал?
Работные плотинщики головы повесили: быть порке! Демидов не даст спуску. На стройку
Но тут бабу нашли на другом конце стройки, на тропке. С трудом мужики приволокли ее к плотине и на чем свет стали бранить охальника:
— Иль нечиста сила, прудовый водяной, сволок чугунную бабу, или дурни морили коней…
На третий день вновь исчезла чугунная баба, и опять ее нашли на знакомой тропке.
— Осподи, — вздыхал плотинный. — И что за напасти?
Стали искать следов на земле, но копыт не было.
— Неужто и не черт, а людишки — и без коней?
Истомленные тяжелой работой, мужики грозили:
— Игрушку да забаву нашли… Пымать да спустить шкуру до пят!
Вечером после работы крепкие, жилистые забойщики завалились в засаду. Над прудом дымил холодный туман; из-за рощи выкатился месяц; по воде заколебалась серебристая дорога. Рабочие глядели на пруд.
«А что, ежели и впрямь водяной балует?» — со страхом подумал плотинный, но, ободряя работных, уговаривал:
— Не трусь, мальцы, хошь и водяной — все равно бородищу выдеру! Не озорничай, поганый.
На стройке брякнул колокол, в подземельях башни, где ладили потайную плавильню, кончалась работа, страдальщики с гомоном расходились по землянкам на роздых…
— Сегодня, братцы, может, и не выйдет: у меня крест на шее — эх-х, и жалость! — Плотинный поскреб в затылке.
— Тш-ш… — Бородатый дядька схватил плотинного за руку. — Тишь-ко, идет.
Из башни вышла темная плечистая фигура, с развалкой подошла к бабе, потопталась…
— Никак леший? — изумился плотинщик.
Лохматый черный лиходей покряхтел, ухватил чугунную бабу и поволок по тропке.
Плотинщики ахнули:
— Никак домовой из башни. Эх, была не была!
— Стой, чертяка… Ребра ломать будем! — заорали работные.
Человек бросил бабу, подбоченился.
— Братцы, да это никак Федька Бугай?
На силача набежал плотинный:
— Ты что ж, лешай!
— А что?
— Как что! Мерин ты, что ли, такую махину таскать?
— Не-е… Побаловать трошки удумал…
Плотинщики окружили дядьку; забыли обиду, скалили зубы:
— Ты не ту бабу уволок!
— На чугунной бабе зуб сломаешь!
— Пошто? — спросил лохматый дядька; на лбу его темнело каторжное клеймо.
— Ай да монах, ай да Федька!
Федька Бугай подлинно был монах. Раскольники поджидали антихриста; годов пять тому назад в Пензе-граде на базаре монах Федор в хмельном виде взобрался на крышу лавки, поднял скуфью на палку и начал кричать, что царь Петр — антихрист и будет он класть в ближнюю среду клейма на людские лица. И кому
Монаха схватили — оказался беглый драгун, — драли на пытке в Тайной канцелярии, выжгли на лбу клеймо и угнали в Сибирь на каторгу. С каторги драгун сбежал и спрятался у Демидовых…
Бугай был огромен ростом, сутул, плечи широченные, руки длинные и цепкие. Голова медвежья: лоб — низок, из глубоких глазниц угрюмо поблескивали злые глаза. Был он неряшливый, лохматый.
— Вы, братцы, поставьте хмельного, — напрашивался Федька, — перестану баловаться… В подземелье скушно…
— Вот жеребец! — плотинщики хлопали Федьку по спине. — Рады штоф выставить, да где деньги брать? У Демидовых одна плата: под старость кила да грыжа.
Доложили Акинфию Никитичу. «Вот кто будет поднимать намокший шлюз из дубовых пластин», — решил Демидов.
Башню и хоромы обнес Акинфий Демидов каменной стеной и чугунной решеткой. Сейчас же по окончании стройки каменщиков развели по дальним заводам и шахтам. Строителя башни под особым надзором отвезли на колыванские рудники и приковали к тачке. Приказчик Колыванского завода, приковывая строителя к тачке, поглядел на его скорбное лицо и сказал:
— Благодари, молодец, господа. Ишь, пощадил Демидов. Другой кто — в яме гнил бы.
В подземелье, где хлюпала вода и бегали крысы, башенный строитель через два месяца сошел с ума.
На открытие башни в летний погожий день приехал из Шайтанского завода брат Акинфия — Никита Никитич, — высохший, желтолицый, нос обострился, выглядел он коршуном. Поп освятил башню; в крепостце палили из пушек; звонили в колокола. На красном крыльце разостлали бухарский ковер, поставили кресло. Развалившись в кресле, Акинфий зорко поглядывал на людей. Согнанный народ кричал «ура»…
На башне заморские куранты отзванивали часы и получасья…
Щука на Ялупанов-острове отобрал лихих заворуев, каторжных, у кого клеймены лица, рваны ноздри, резаны уши; глухой ночью пригнал он их в Невьянск да упрятал в подземелье наклонной башни. В работной ватаге привели и старика литейщика, что на Черноисточенском озере плавил серебро. В подземельях было душно, темно, горели скупые светильники; запоры прочные, из толстого кованого железа, дверь дубовая, за дверью — приставы.
Пищу давали через оконце в каменном своде.
Работные люди знали: нечисто в башне, — да помалкивали.
В полночный час Щука с подручными доставлял в подземелье колыванскую медь. Плавилась она в тайной домнице. Мастер, поблескивая зелеными глазами, хлопотал у печи. Лицо его почернело от сажи, борода взлохматилась, загрязнилась; блестели одни крепкие зубы. На полуголом теле выпирали мокрые от пота ключицы, он заскорузлой ладонью стирал с лица соленый пот, бранил Щуку и хозяина:
— Псы! Ввергли в преисподнюю. Хошь ночью дозволили бы на небо поглядеть.