Дэмономания
Шрифт:
Келли, казалось, не примирился. Он поерзал на стуле. Поднял голову, словно навострил уши; пожевал бороду.
«Молю Бога, — сказал Ди, — чтобы это Его не оскорбило».
По башне с неземной скоростью проносились звуки. Ди и Келли чувствовали, как их лиц касается ветер, порой даже ударяя; кто-то словно пробежал по спиральной лестнице из их комнаты к вершине башни; и тогда, вытаращив глаза и схватив друг друга за руки, они увидели, как сверху в комнату, подпрыгивая на ступеньках, скатился большой мяч в белую и красную полоску, а верхушка синяя с белыми звездами. Он пересек их маленькую келью,
«Давай еще раз сходим к ним, — сказал Келли. — Посмотрим, может, они в лучшем расположении духа».
«Хорошо, — сказал Джон Ди. — И дай Бог нам силы».
«Спустимся вместе. Нет. Сначала я пойду, потом ты».
«Будь мужчиной, Эдвард. Господь не оставит тебя».
Стяги в залах освещало майское рассветное солнце, когда Джон Ди возвратился в свою опочивальню. Слуги и всадники уже встали, со двора доносились конский топ и ржание. Он долго лежал с Джоанной Келли в ее спальне и узнал ее душу, как никогда раньше, но она так и осталась девственницей; ею и пребудет, когда ее братья приедут в Прагу, чтобы забрать сестру домой, в Котсуолд {155} , от этого странного человека, которого накликали на нее ангелы.
Сперва он решил, что от него заперлись, но нет; он открыл дверь. Пахло пролитым вином. Он наткнулся ногой на черепки кувшина, и они загремели по полу. Полог кровати был задернут.
«Джейн».
Она не ответила, и на миг ему почудилось, что она ушла. Затем он услышал такой звук, словно кто-то ударил в подушку. Он подождал. Подумалось: я за тысячу миль от родного дома.
«Джейн, я хочу знать, как ты».
Он отодвинул полог. Пахнуло ночным запахом, родным и знакомым. Она лежала лицом к стене, темные кудри ее выбивались из-под белого чепца, рубашка едва скрывала плечи.
«Он гнилой сморчок», — произнесла она. И снова ударила подушку.
«Ты… — начал Джон Ди. — Он…»
«Что сделано, то сделано, — сказала она. — Но ты можешь не бояться за свое потомство».
Она повернулась к нему. Ему показалось, что она смеется, а может, сдерживает смех; глаза ее сияли в сумраке.
«Мое потомство?»
«Потомства не будет».
«Как не будет?»
«Он кончил слишком рано, — сказала она. — Мимо».
«Мимо?»
«Да, как только мы… отправились в путь».
Она засмеялась, глядя мужу в лицо; он видел в ее взгляде отражение своего замешательства.
«Мимо, — повторила она, — мимо, глупый ты старикан. Этот гнилой сморчок торопился, как мальчишка, ворующий пирожок с подоконника, и я при всем старании не могла вставить его, куда надо, раньше, чем».
«Ты уверена?»
«Все попало в руку», — сказала она. В полумраке она протянула свою большую красную ладонь. Сильная ладонь, с плоскими, как у старого портного, кончиками пальцев, большой палец (он знал это) с замечательно гибким суставом. Она усмехнулась и сказала:
«Вдова Ладонь и дочек пять».
Кольцо на безымянном пальце, маленький проблеск золота, въевшийся в складку на коже. Изношенное за двадцать лет, оно все же не протрется до конца. «Pronubus»называется этот палец. Index, medicus, pronubus, minimum.Палец,
«Думаю, он даже не понял, — сказала она. — Сучок скрюченный. Такой холерик, что воспылал от одного касания».
Джон сел на край кровати.
«Надеюсь, мы все сделали правильно, — сказал он. — Надеюсь, исполнили требование».
«Мне все равно, исполнили или нет, — ответила Джейн Ди. — Пойдем, муженек, в постельку. Я тебе кое-чего покажу».
«Что там у тебя».
«Ну, пойдем же. Дай скажу на ушко. Да, и можешь рассказать мне о своих прегрешениях. Все рассказывай».
Он взглянул на нее, она сняла чепец и встряхнула волосами.
«О господи, — вздохнул Джон Ди. — Вот еще тюфячок с огоньком».
В Радноршире {157} , где он рос, это означало просто: «Вот еще хлопот не хватало», но его жену поговорка смешила. Тюфячок с огоньком: он тоже, не удержавшись, засмеялся, и она затащила его в постель. Они услышали за дверью голоса детей, запретили им входить, дети захныкали, родители позвали няню, постучав в стену (за которой находилась ее комната), чтобы разбудить ее, и поплотнее задернули полог.
В то утро (судя по позднейшим подсчетам Джона Ди) был зачат пятый из восьми их детей. Теодор, «дар Божий», родился в Тршебоне в год конца света. {158} Не иначе как в то утро состоялось зачатие, потому что сразу после Джейн Ди снова отвернулась к стене, заплакала и не отвечала на мольбы, и он был отлучен от ее лона вплоть до самого летнего солнцестояния.
Но содеянного оказалось достаточно. Когда пришел день, он настал и в стеклянном шаре: ярко-синее небо, какого Эдвард Келли никогда прежде не видал, зеленый луг, майское утро и огромный рыцарь на молочно-белом рысаке, вооруженный огненным копьем, длинным мечом и с круглым щитом, на котором кружила тысяча херувимов. Воитель, но чей? Затем пришла Мадими и удалилась вместе с этим рыцарем, разок обернувшись с улыбкой, но не попрощавшись, а ступни ее блестели от росы. Вместо нее пришла другая женщина, во всем зеленом, с обнаженной грудью; на ней пояс из чеканного золота, нетуго затянутый,поведал Келли, с золотыми подвесками до самой земли.
Она заговорила: то есть отверзла уста Келли и заговорила ими. Джон Ди запечатлел ее слова, и это была последняя его запись.
«Я — дочь Стойкости и пленяема ежечасно с юных лет, —сказала она. — Ибо знайте, аз есмь постижение, и Наука пребывает со мной, меня жаждут и домогаются с ненасытной охотой; мало кто из живущих на земле держал меня в объятиях, ибо я затенена Ободом Камня и скрыта заутренними Облаками. Ноги мои быстрее ветра, а руки нежней рассвета. Одежды мои из начала начал, а жилище мое — во мне самой. Льву неведомы мои пути, и зверям полевым меня не понять. Я лишена невинности, но остаюсь девой, я очищаю от порока и пребываю в нем».